18 августа 1998
вторник
17–00
– Кан их мит инен шпрехен*? – гортанная речь отвлекла от решительных движений.
Я повернулся и замер. Не смея моргнуть, пялился на женщину, приблизившуюся так, что обоняние взорвалось. Я вспомнил волшебный запах, принадлежащий ей, ей и только ей. Серые глаза как два протазана* разрубили сознание и раскидали куски мыслей. Она жестами руководила оператором с далекого, два-три метра, боку. Оператор при камере суетился и подстраивался под освещение. Она артикулировала четко в микрофон:
– Извините, молодой человек. Германское телевидение РДФ. Можно задать несколько вопросов?
Что она говорит?
Я не слышу. Я не понимаю.
Чего хочешь, душа моя?
– Молодой человек, вы слышите меня?
Что? Что такое? Ах, да.
Я кивнул.
– Вы не будете возражать, если зададим пару вопросов на камеру?
– Какие вопросы?
– Как вы относитесь к последним событиям? – спросила она.
– Никак.
– Неудачный поворот, – пробормотала она и на немецкой тарабарщине обратилась к оператору. Тот перевел камеру с моего лица на помпезное строение за мной.
– Так понимаю, вы равнодушны к дефолту. Можете представиться?
Я смотрел на нее и поедал глазами. Я хотел насытиться одним ее видом. Этого достаточно для счастья. Только не отвести бы взгляд, смотреть и смотреть, наслаивать на сетчатку глаз ее отражение одно за одним. Ах, если бы можно было забить все пространство черепа ее изображением, а потом заткнуть глаза, уши и нос, чтобы жить забитым вечно!
– Алло, молодой человек, – она тронула мое плечо.
Очарование слетело. Я пришел в себя
– Да...
– Вы не могли бы доехать с нами до Кремля? Вам нетрудно?
– Мне? Нет.
Душа моя! Для тебя все, что скажешь.