апрель 1995г.
Через неделю привык к овощному существованию. В практической части жизнь оказалась комфортной, но не ослепительной, как в мечтах.
Адель Вениаминовна возила в клинику. Час мимо поселков, промзон и буераков туда, час обратно. Спина, пузо, руки и ноги пылали. Сгоревшие уши страдали фантомными болями. Мазали жгучей дрянью и кололи огненным. К прочим напастям добавилась последняя – начали ворошить мои челюсти. Я расстался со всеми зубами. Половину выбило при взрыве, когда влетал головой в витрину, другой половины, требовавшей внимания со школы, лишился в Лос-Анджелесе.
Тупая боль терзала с утра до вечера и с вечера до утра. Иногда послабее, иногда посильнее, порой настолько невыносимо, что в пору вешаться. Я так не страдал в песках. Умолял Адель Вениаминовну сотворить укольчик. Домомучительница на мольбы и посулы не велась. Колола обезболивающее, как доктор прописал – раз в сутки, перед сном.
В конце апреля прилетел Жорик и поимел беседу с мадам в шезлонгах у пустого бассейна. Первого мая Адель Вениаминовна исчезла.
«Она тут на ПМЖ остается, но если что, всегда на связи, – пояснил Жорик. – Уколов не будет, а то сторчишься. Давай по вискарику тяпнем.»
На следующий день Жора вернул в прокат ставший родным «Сабурбан» и обзавелся «Поршем». Обосновал, что без кабрика в Калифорнии жизни нет!
Кабрик оказался тесной коробчонкой, сидеть неудобно. Жоркину страсть к компактной, негде развернуться, жоповозке я не разделял.
Катался в Cosmetic Surgery Clinic, где Жора коммуницировал с пластическим хирургом. Совал фотокарточки прежнего меня и напирал: точь-в-точь не надо, сделай лучше, лавэ немеряно, башляем. Врач не понимал и с операциями не спешил. Я мычал, согласный на все, теребил Жорку: «Давай поскорее, а?»
Жорик сообразил, как действовать при незнании английского. Образ идеального меня оказался трудно описуемым, но легко показываемым. Затарившись пачкой журналов с Кристианом Слейтером*, Эмилио Эстевейсом* и Робом Лоуи* на обложках, Жора совал хирургу: «Лоб такой, ага, форхед! Зырь сюда теперь, брови такие, глаза не трогаем. Йес-йес, айброуз, а линзы сами вставим какие надо. Ага, а вот такой нос? Получится? Кэн ю? Пиздишь? Окей! Нос такой, щеки такие, подбородок примерно посередке между этим и этим. Окей?»
Жора с хирургом рылись в журналах, препирались кратко: «импоссибл», «хаумач» и «мэйби», изучали рентгенограммы моего черепа…
К пиджин-инглиш* препирательствам я относился равнодушно. Сквозь густые приступы боли пробивалась мысль: «Поскорее бы».
Между делом Жорик нашел Кирюху и пообщался по злому. Когда Кирилла выписали из госпиталя – по доброму, а потом по деловому. Потом Жора слетал в Москву и вернулся. Вернулся с вестью, что если Елкин победит на президентских выборах через год, то пацанам поблажка будет.
«Грабь, бухай, отдыхай!» – привез Жора лозунг будущих победителей. Я не понял, в чем радость быдлячества. Жорик пояснил, что Елкин договоривается с большими пацанами о раздаче госсобственности. Раньше мелочь по карманам тырили, после выборов займутся серьезным делом – присваивать промышленные гиганты. Нас к корыту не пустят, но могут освободиться другие делянки. Надо быть готовым, как пионер*!
Месяц май Жорик провел в Лос-Анджелесе. С его слов, пристраивал Кирюху в «Коламбиа Пикчерз». Пристроил не режиссером, как мечталось Кириллу, но по специальности – помощником осветителя.
– Пусть освоится, на Оскар будем двигать через год! – постановил Жорик.
Я пропустил постановление мимо ушей. Сидел на лужайке, цедил бурбон, глазел на океан, доступный к обозрению, и на булыжники в луже. Когда надоедало, шел в гостиную и почитывал Эйн Рэнд. Обнаружил томик в багаже и озадачился: зачем Жорик сунул фолиант в чемодан, не вернул Римме Витальевне? Неспроста. Одолевал пять-шесть страниц в день. На большее не хватало, тягомотное чтение.
Хозяйством занималась Хуанита, нанятая Жориком на тех же условиях, что и Адель Ивановна: проживание в камбузе, питание от пуза и пятьсот местных рублей на карманные расходы.