30 мая 1995г.
вторник
12–20

Жил размеренно, пока не разбинтовали и не сунули зеркало под нос.

Я остолбенел...

Великолепно!

Лицо как раньше, но весомей. Визуально прибавил десять лет. Строг, красив. Да, определенно красив. Ага, подбородок вроде как выдвинулся вперед и стал массивным. Прикус изменился, челюстями до сих пор неудобно двигать. Когда вставили верхний и нижний мосты, ортопед предупредил: первые три дня будет больно. Я не ожидал, что настолько! Волком выл, пока зубы вставали на места. Будто невидимые дворники ломами расширяли пространство для новых клыков, моляров и бивней. Боль сошла, а подбородок, потяжелевший на полцентнера, остался. Так же, как и ослепительная улыбка. Ах, как я белоснежно скалился. Глазам больно. А что с ушами? Уф! Прижались к черепу, как ушки испуганного котика, ровно так, как мечтал, разглядывая лопоухое отражение в предыдущей жизни.

Крррасавчик!

Жорик подтвердил и увлек в заезд по городу!

Залил меня бурбоном-анестезией и мы помчались позировать для полароида* в местах, ранее грезившихся: ЛАПД, буквы на холме, Беверли-Хиллз и Пасифик Палисейдз, Сансет бульвар, Родео драйв, Сенчури Сити, Фокс Плаза, он же Накатоми Плаза из фильма «Крепкий орешек». Жорик предложил сгонять в Санта-Барбару, но я отказался. Сериал не смотрел, никого там не знал.

Почесав затылки и поняв, что в списке личных достижений поездка в Лос-Анджелес без селфи с пляжа не будет засчитана, отправились на Malibu Lagoon Beach, который про «Спасателей Малибу*». Отметились фоточкой, перекусили бургером на набережной и поехали домой.

В целом, Лос-Анджелес разочаровал.

Разочаровал так, как в юности разочаровала Москва. Фильмы, просмотренные подростком, внушали, что Москва – мой город, жизнь моя там, среди звезд советского экрана, катающихся на шестых «Жигулях» по Садовому, живущих на Новом Арбате, щеголяющих чешским шмотом. Реальность предстала тусклой обыденностью: метро с канцелярским и студенческим людом, комната в общаге, индийские джинсы, узбекские футболки. Виденные в кино Кремль, Арбат и прочие достопримечательности мелькнули туристическими аттракционами, обязательными к посещению один раз и к московской повседневности не относящимися.

Такие же чувства испытал в Лос-Анджелесе. Я попал в конгломерацию* двухэтажных поселков и пустырей с нефтяными вышками, ни в одном месте не похожую на сказку из просмотренных тысяч видеокассет. Жора пояснил, что так и есть. Всё кино с небоскребами Лос-Анджелеса снимают в даунтауне. В остальном городе запрещено строить жилые дома выше двух этажей. 

Почему? Потому что трехэтажный особняк может загородить вид на океан соседу. Или на что там сосед смотрит. Тут логично. Не хотел бы я пялиться на стену соседского дома вместо обещанного океана. Поэтому город мечты расползался вширь поселками, промзонами и буераками.

Вернувшись в бунгало, я приложился к бутылке, подслушивая Жору: улетаем завтра, надо бы дизайнерскую халабуду выкупить, но с мортгейджем времена шакалистые, завтра «Порш» Кирюхе скинем, тут делать нечего, в Рашке развернемся, пацаны обещали помочь с приватизацией пары индустриальных инвалидов за долю малую…

Много чего наговорил Жорик перед сном.

Я уснул, переваривая наказ доктора: под солнечные лучи не попадать, под загаром обозначатся белым шрамы. Хорошо, что еду в Москву, где солнце – редкий гость. Плохо, что фото на загранпаспорте не имеет ничего общего с нынешним лицом. Пустят на родину пограничники?

22 июня 1995г.
четверг
15–00

В дороге крутил головой, отмечал изменения с прошлой поездки. Теперь катили мимо трехметровых заборов из профнастила. Деревенская идиллия, как два года назад, не наблюдалась.

По приезду уткнулись в кирпичный забор вдоль участка, необъятного, как песня о Родине. «Почти гектар» – уточнил Жорик. Пояснил, что Чича с Карабасом зашли в местный колхоз, пару важных селян подогрели, прочим козу показали* и взяли в аренду на девяносто девять лет полсотни крестьянских наделов.

– Возле МКАД такой фокус не канает, а тут легко. В общем так, Ромыч. Тусовка своеобразная, десяток наших, пара бандосов и блядюшки без счета. Легенда: ты кинопродюсер. Там есть один из Лос-Анджелеса. Выступай с Кириллом на пару, от телок отбоя не будет. Прежде чем хватать за жопу, осмотрись. Вдруг её персональный бабуин рядом трется.

– Какой режиссер? Какие телки? Какой бабуин?

– Эм-м. М-да. Слишком много вопросов задаешь, на киношника не тянешь. Будешь музыкальным продюсером, ищешь певицу с данными.

– Чего?

– Не сцы! Смотри надменно и цеди «брит-поп*», «парклайф*» и «суперсоник»*. Телки сами придумают, почему надо тебе дать.

Оставив машину сбоку наискосок, на единственном свободном пятачке, отправились к дому мимо «джипов», «мерседесов» и «бмв».

Холл с парой диванов и десятком кресел занят солидными мужчинами с бокалами в руках. Сбоку за стенкой грохотала музыка. У входа две девицы с подносами: бокалы с шампанским и шотики с водкой. 

Жорик скомандовал: «Как бухнешь, дуй в зал. Телки сами набросятся. Их десятки. Пиночет дело знает! Молодчик! Увидимся завтра.»

Подтолкнул к девчонке с подносом, исчез.

Я махнул водки, закусил огурчиком, повторил, проникся, воодушевился, прошел в темный зал и застыл.

Музон качал, народ роился: двигались в танце, сидели, лежали, валялись, обнимались на всех плоскостях. 

Я воодушевился, переместился вдоль стены вбок, осмотрел присутствующих.

Одеты стильно. Ведут себя странно. Музыка, нанизанная на пулеметный ритм, заставляла терять рассудок. Краткие темы повторялись сотни раз и размягчали сознание. Утаскивали разум в далекий бред.

Присутствие пребывало в поисках кайфа. Исключение составляли два эстета. К ним подходили, совали доллары, получали микроскопические свертки. Я всмотрелся... эге, это же пэтэушники, которых видел два раза в жизни – в вагоне и клубе. Рассмотрев ребят, поразился.

По части внешнего вида продавцы кайфа давали сто очков любому. Как и год назад, каждый был Ален Делон. Туфли сверкали лаком. Одежда струилась шелком. На поясных ремнях болтались мобильные телефоны. На каждом навешано по килограмму золота. Толстые цепи на худых шеях, браслеты на запястьях, перстни на пальцах. Во, дела!

Хм. Я тоже одет неплохо, но без шика. И «Сименс» смотрелся бледно на фоне пэтэушных «Моторол». В довершение прочих несправедливостей вокруг ребят увивались две роскошные девицы. Мои ровесницы или старше, в обтягивающих шортиках и маечках. Сисяндры выпирали арбузами и, казалось, вот-вот переломят осиные талии.

Меня пробила волна зависти к пэтэушникам. Я чуть передвинулся, чтобы рассмотреть девиц получше. Не получилось. Меня тронули за плечо.