25 июля 1993г.
воскресенье
16-00
Поехали в область на «Торусе», чему я удивился. Жорик объяснил, что задний привод на езду по говнам не рассчитан.
Сначала шоссейкой, потом бетонкой, а в конце проселками добрались до свинарников, огороженных колючей проволокой. В колее перед нами пылил бежевый «москвич-каблук» с Карабасом, едва помещавшимся на водительском месте.
Остановились.
Жорик распахнул дверь, пустил в салон свежий воздух. Потарабанил на руле «We Will Rock You*», вышел, потоптался, прихлопнул дверь, направился к «каблуку».
Напряжение звенело в воздухе. Казалось, подъедут гангстеры в кожаных плащах и поменяют ящик с золотом на чемодан с миллионом.
Меня накрыло дежавю.
Кажется, подобное происходило недавно. Я видел это. Или не видел? Может, не дежавю, а каша из гангстерских боевиков, просмотренных десятками?
Как только Жорик вернулся на водительское место, я накинулся с вопросом:
– Слушай, Жора! Ты должен знать. Может такое быть, чтобы я предвидел будущее?
– Легко.
– У меня чувство, будто… – я замялся, не зная как объяснить ощущения.
Жорик ухмыльнулся, вырвал из блокнота лист и черкнул ручкой прямую линию:
– Представь, время – это линия. Начало линии – первое июля, а конец – тридцать первое.
– Представил.
– В каждый момент времени ты можешь находиться только в определенной точке на этой линии. Сегодня ты можешь находиться только здесь, – Жорик вытащил из лацкана пиджака иголку и насквозь проткнул листок ближе к концу линии. – Вот тут.
– Ага.
– А теперь фокус, – Жорик смял листок и скатал в бумажный шарик со словами: – На самом деле пространство не является линейными.
Жорик проткнул шарик иголкой и развернул его обратно в смятый лист:
– Иголка – это ты, и в моменте можешь находиться в десяти разных местах и в десяти разных датах. Причем везде ты будешь разным.
Жорик ткнул пальцем в один прокол: «Тут ты студент», потом во второй: «Тут ты бизнесмен» и в третий: «А тут вообще жулик».
Я попытался представить пространство, смятое в шарик, линию времени, нарисованную авторучкой, сначала прямую, потом смятую…
Ага. Время может деформироваться. А я сам и сознание?
– Тело в десяти точках одновременно – это понятно. А что с сознанием? Оно же во всех местах разное должно быть! Или одно?
– В верном направлении рассуждаешь, щегол. Слыхал про корабль Тесея*? В нашем случае немного не так работает. Тебе босс кажется объяснял, что сознание к телу не привязано, парит в поле. Кхм, точнее занимает запись в таблице. Сколько у тебя тел – столько записей в таблице. Бывают сбои, когда тело подключается не к той записи. Отсюда возникает дежавю. Но это редко и за пару-тройку секунд организм передподключается правильно. Понятно?
– Ничего не понял.
– Ну вот смотри. – Жорик через проколы черкнул линии, десять по числу проколов. – Твоя сущность болтается в десяти пространствах и проецируется на этот лист. Время деформироваться не может. Можно пространство изогнуть под правильную теорию и спроецировать на двумерный лист. Понятно?
– Примерно, – я вспомнил лекции по терфизу, где проецировалось проще пареной репы.
– Ну вот и молодец
– Как? А дальше?
– Ничего дальше нет. Не забыл, что линии символизируют ход времени? Смотри.
Жорик вернул ноготь в угол листа и начал вести снизу вверх по линии с двумя проколами:
– Живешь ты по этой линии, – ноготь прошел первый прокол, – и оказываешься в месте, где был тоже ты, но из другой линии.
А вот и второй прокол, но у него изначально была своя линия, вот она, поперек!
– И что? – я сгорал от нетерпения. Разгадка где-то рядом.
– Ничего. В этой точке подключаешься к себе из другого времени, на секунду-две. А потом дальше живешь по своей линии. – Жорин ноготь уехал вверх.
Ага! А как эти пространства устроены? А сколько их всего? Сколько линий может быть в моей проекции?
С языка сорвался идиотский вопрос:
– А ты сейчас в какой линиии находишься?
Жорик ухмыльнулся:
– В самой загогулистой.
Я замолчал, вспоминая, как наблюдал себя в песках, как страдал в комнате полтора месяца, уместившиеся в одну ночь.
Непонятно по-прежнему.
Пока делать нечего, надо подумать.
– До встречи со мной что делал? В самом начале этой жизни?
– Ничего. Половину жизни учил слово божие, в оставшиеся две четверти сначала я ломал слово, потом слово ломало меня.
– А потом?
– Меня сломали, – Жорик улыбнулся.
Заметив полное мое непонимание, продолжил:
– Семинаристом был, социалистом-революционером* был, комиссаром был, попутчиком был, придурком был, а потом сюда, в перестройку, которая никак не кончится с пятьдесят шестого*.
Ух, ты! Настоящий комиссар! Вот он, ломающий до основания мир насилия...
Додумать не дали. Жорик завел двигатель и с пробуксовкой по пашне устремился к свинарнику, из-за которого выехал «Москвич-Алеко*» цвета баклажан, мечта моего папы. Он на четыреста двенадцатом двадцать лет отъездил и теперь мечтал о продвинутой модели.
До недавних пор баклажанная мечта казалась приемлемым выбором. Теперь езда на «Торусе» вызывала удивленный вопрос: «Почему на «Мерине»?»
«Каблук» подъехал к «Москвичу», пристроился позади. Дуэт выехал на дорогу перед нами, далее покатили конвоем: «Москвич», «Каблук», мы.
Я продолжил размышления. Не мог Жорка быть комиссаром. Не мог. Чтоб этот жлоб устав партии читал и выполнял? Ни за что и никогда!
Два часа, пока катались по Подмосковью и перегружали из сараев в «Каблук» зеленые ящики, я думал о революции, комиссарах, расстреливающих золотопогонников и в ту же секунду находящихся здесь, за рулем «Торуса»...
Мысли кончились. Въехали в Москву.
