В понедельник я умер, сгинул. Наповал убил Серега, бестия-проныра, знавший всё про всех и уличавший во всём за глаза.
Ворвался бурей в комнату:
– Ромка, подъем! Помнишь Валерку Рославского? Вчера грохнули! Кинули гранату в ноги! Взорвали на хрен!!! Анька в его конторе работает. Опер приходил, сказал, что Валерка такими делами ворочал, мама дорогая! Во, как!
– Чего?
– Анька, подруга моя, утром заходила. Рославский капут, аллес ферботен! Аннигилировался. Сосед твой! Забыл, что ли?
Не забыл. Хорошо помнил.
Парализованный вестью лежал на кровати, смотрел в потолок.
Серега, не дождавшись осмысленной реакции, умчался. Я повернулся на бок, глаза в стену. Все рухнуло и замерло. Погибло навсегда.
Ангел-хранитель, явившийся в желтой рубашке и посуливший избавление от проблем, подбит на взлете.
Я представил картинку из военно-художественного фильма. Валерка сидел за штурвалом пылающего истребителя, кричал: «Иду на таран!», орал про раскудрявый клен зеленый*. Грохот снарядов и разрывы бомб оглушали. Затуманившимися от слез глазами я видел, как Валеркин истребитель пикировал на колонну «Мерседесов», из которых выпрыгивали турецкие султаны и чеченские сепаратисты*.
Нет.
Не могло такого быть! Было отчаянно жаль Валерку и себя.
Я закусил губу, чтоб не взвыть от обиды, зажмурился, сосчитал до ста... до двухсот… трехсот… на полутысяче разлепил веки и долго смотрел в стену.
Вспоминал последние Валеркины слова о сущности жизни. Он прав.
Жизнь ничем хорошим не была. Светлого и воодушевляющего не сулила. Я закрыл глаза и представил будущее. Предстояло долгую жизнь работать инженером во вниичегонибудьзабудьнавек, изнывая по будням с расчетами, а по выходным с банкой пива на столе. Свадьба подоспеет – пупсик на радиатор, майонез в салатик... Детишки пойдут. Вырастут. Уедут. Тоска.
Надо вставать.
Поднявшись, потер ноющую коленку. Вопящий копчик тереть остерегся. Надел джинсы, футболку. Глянул в окно, перевел взгляд на холодильник, на пустой стол. Ага! Вспомнил слова Сереги, что заходила Аня. Значит, пили чай и должны остаться пряники-пироженки. Более того, Серега жил в одной комнате с Юрой Шако, подрабатывавшим сторожем в той же конторе, что и я. Затеплилась надежда, что Юра знает подробности моего увольнения. Например, выходное пособие или зарплата за пять смен, честно отдежуренных в июне.
Ничего обнадеживающего не услышал. Приговор был прост как вжик барашка в гильотине*: с работы выперли. Юрок, только вернувшийся с дежурства, предупредил: «Если там появишься, Пашка из тебя котлету сделает и под плинтус запинает. Не ходи. Я бы не рискнул.»