21 марта 1996г.
четверг

Проснулся выспавшимся и в хорошем настроении. Отметил, что сдвиг по времени три часа – все, что надо русскому туристу, чтобы проснуться бодрым и готовым к впечатлениям. 

Принял душ, оделся, вышел на улицу.

Утренний Париж встретил прохладой и запахом свежего хлеба. Я огляделся. Бомжи пропали, окрестности выглядели бедненько и чистенько, как Козетта* из «Отверженных».

Добрался до места, где расстался с Гжегожем двенадцать часов назад, и бистро: шесть посадочных мест на улице и три внутри. Занял столик на тротуаре, заказал кофе и круассан. Как произносятся другие слова из меню я не знал и смысл их не понимал.

Грузный дядька, то ли хозяин, то ли официант, обслужил молча, не улыбнулся. Точно, хозяин!

Кофе был крепким, круассан хрустящим, я рассматривал мимошедших граждан. Одни спешили, другие фланировали. Ни один пешеход не был похож на Алена Делона в тренче*.

«Вот он какой, Париж, – подумал я. – Не такой, как в кино».

Гжегож пришел через полчаса:

– Идем.

– А машина?

– Проще пешком. – Он достал из кармана сигарету, закурил. – Тут недалеко, минут пятнадцать. И расплатиться за кофе с булкой не забудь.

По ходу движения парижская действительность преображалась. Улочки становились шире, тротуары чище, дома осанистей. В конце пути вышли на широкий проспект с витринами и публикой, на фоне которого московский Тверской бульвар казался Крестовой улицей города Рыбинска*. 

– Тут, – Гжегож кивнул на здание с мраморным фасадом и подъездом. Натуральным подъездом, к которому подъезжали лимузины и такси. У входа возвышались монументами два швейцара в ливреях.

Завидев нас, один из монументов поднял руку:

– Messieurs?

Я огляделся. Ага, мусьюз вызывают подозрение, потому что пришли пешком. Не хватало мороженки в руках.

Гжегож изложил суть быстро и четко на французском языке. Я ничего не понял. Гжегож, будучи на две головы выше, разговаривал со швейцаром снизу вверх. Сумел изобразить подобострастие и внушить доверие. Нас проводили в лобби, усадили на диванчик. Гжегож достал мобильник – трубу размером с кирпич, в Москве такое уже год не носят – и набрал номер.

Швейцар, слившись с обстановкой, возвышался сбоку и не сводил с нас глаз. Я разглядывал интерьер. Мрамор, хрусталь, ковры. В Москве такого не видел. Только в кино про красивую жизнь.

– Гердт Шмидт, – представился Грегуар/Гжегож в трубку. – Мы внизу... Ждем!

Глянул на швейцара победительно, натуральный граф Суворов:

– Нас встретят.

Через минуту возник юноша в темном костюме, смуглый, черноволосый, с усиками. Не местный. Подскочил к нам, потряс мою ладонь, потискал ладонь Гжегожа, выдал на овощном базарном русском:

– Вай! Братишка Шмидт! Братишка Песков! Так счастлив! Салам! Поднимаемся.

Швейцар потерял к нам интерес.

Мы зашли в лифт, братишка нацелил палец на кнопку последнего этажа и замер, услышав истошное:

– Attendez! Attendez!

В лифт вломился пузатый мужичок, запыхавшийся, красный, протиснулся, глянул на меня и скомандовал на французском.

Я не понял. Гжегож нажал кнопку «4». Лифт тронулся.

На четвертом этаже мужик вышел. Двери закрылись. Турок с Гжегожем обменялись подлыми ухмылками. Я уточнил:

– Что он сказал?

Гжегож улыбнулся как Мона Лиза, краешками губ, молча. Турок проглотил смешок, пару раз хрюкнув. 

Вышли на шестом, последнем этаже. Прошли коридором с картинами на стенах и попали в конференц-зал с панорамными окнами. Ух! Открывался открыточный вид, не далекий шпиль за крышами, а натуральная Эйфелева башня, как в кино и журналах. Гжегож дернул меня и развернул. За столом сидели двое мужчин. Встали, поздоровались на иностранном, похожем на челябинский татарский.

Переговоры начались.

Мужчины рассуждали о проекте, перспективах, выгоде для сторон и неблагоприятной экономической ситуации. Гжегож – теперь Гердт Шмид, солидный немецкий консультант – кивал, задавал вопросы, замечал, что ситуация для всех одинакова, записывал в блокнот. Я слушал.

Говорили на английском, но таком покореженном, что я половины не понимал. Суть ясна: территория от меня, деньги от мужчин. При этом между мной и турками есть прокладка в виде Гердта. Ему отправляют деньги, он привозит станки. Оказалось, что с платежами в немецкий банк из Турции не все так просто. Гердт пожал плечами: не будет денег на счете, не будет оборудования для завода. Не будет оборудования – не будет доли в предприятии. А значит склад не првартится в элитный жилой комплекс.

– Господин Песков, – старший из мужчин вспомнил о моем присутствии на чистом русском. – Мы надеемся на плодотворное сотрудничество. Ваш Нефтеволжск – перспективный проект. Мы готовы найти средства и инвестировать согласно договору.

– Я тоже, – сказал я. – Надеюсь, все пройдет гладко.

– Обязательно, – улыбнулись все трое в ответ.

Мы пожали руки. Дело сделано.