февраль 1994г

Три дня в родном городе пролетели не как мечталось. Приятелей не встретил – остались на каникулах по месту учебы, экономили на билетах. Я томился дома, баловался мамиными плюшками и поглядывал на трескучий мороз за окном. Вспоминал себя недавнего.

Предыдущие годы в начале зимних каникул тоже мучался выбором. Сначала жестко экономил, откладывал деньги на плацкартный билет в один конец, размышлял над рентабельностью поездки. Друзья тоже решили с зимними каникулами не морочиться и остались, где учились – кто в Питере, кто в Казани с Ебургом. На вечер выпускников я не пошел. Глянул на термометр, показавший минус тридцать, и засобирался назад, в Москву.

В поезде сидел в купе и размышлял над тем, какие странные существа – родители. Всучили дары огорода в трех сумках и вернули деньги, которые я торжественно выдал по приезду. Да, три дня назад я отчитался, что успешно трудоустроен, зарплата хорошая, деньги есть. Получите!

Тысяча долларов ввергла родителей в шок и побудила к расспросам. В то, что я руковожу торговой фирмой, они не поверили. Мама даже всплакнула, вспомнив соседа Муху, известного хулигана и обалдуя, который связался с плохой компанией. Сначала долларами бахвалился, сейчас лес валит на зоне и пишет плаксивые письма маме.

Разубеждать родителей не стал. Не имел ни желания, ни возможности. Какие аргументы мог я привести? Кого призвать в свидетели?

Жорика с талантом решать проблемы влёт?

Смешно.

Не смешным было то, что я оказался в купе с тысячей долларов в руке. Родители сунули деньги в чемодан, не забыв перетянуть резинкой. После пары-тройки часов размышлений пришел к выводу, что они правы. Такие деньги никак не могут быть связаны со мной, простым студентом московского вуза. Огромная сумма.

Оставшуюся часть пути размышлял над открывшимся парадоксом. Как ни странно, для меня тысяча долларов тоже представлялись значительной суммой. На основе собственных трат я знал, куда могли деваться сто долларов или двести. Максимальные суммы, которые тратил, равнялись шестистам долларов на шмотки в Лужниках и четыремстам долларов на проститутку.

Следующий уровень трат – автомобиль, квартира, дача – подразумевал солидные накопления, аккумулировавшиеся всю жизнь. В голове выстраивалась цепь событий, расписанных на годы вперед. Окончить институт, трудоустроиться, жениться, открыть счет в сбербанке, откладывать, откладывать, экономя на всем, потратиться, торжественно обмыть покупку и снова откладывать, откладывать, откладывать, жестко и жестоко экономя на необходимом… В натуральной жизни творился ералаш.

Каждую неделю я хвастал перед Жорой доходами, сопоставимыми с ценой автопарка и парой квартир в Москве. Почему шеренга шестизначных цифр в разделе «чистая прибыль» не греет душу, как пара мятых сотен в портмоне?

Размышления длиною в сутки кончились плохо. Василич, встречавший на Казанском вокзале, оглушил: Генку убили.

Как? Кто? За что?!

Примчавшись в офис, никого не обнаружил. Пометался по кабинетам, ворвался в секретариат, узнал, что все сотрудники на похоронах. Хоронили Геннадия на родине, в шестидесяти километрах от Москвы. Юрий Андреевич с Павлом Геннадьевичем отправились вчера. Остальные – сегодня на автобусе. В офисе остались только главбух за главного и секретарша, которую прямо сейчас терзаю вопросами.

Я примчался к Марине, задыхавшейся в слезах. Рухнул в кресло напротив. Воздуха категорически не хватало. Места не было нигде. Сидел и как удары обухом принимал слова, выдавливаемые сквозь слезы:

– Склад в Хрякино. Ограбили. Гену зарезали. Насмерть. Вывезли фуру. Там милиция.

Я ничего не мог понять. Какой склад, какая фура? Гена должен «Науку и жизнь*» листать!

Марина лепетала, я не слышал. Продышавшись, отдышавшись, очухавшись, встал и побрел в кабинет. Пребывая в тумане, открыл на автопилоте шкафчик, достал бутылку коньяка, наполнил стакан до краев и выпил в три глотка. Полегчало. Через пять минут процедуру повторил. Точно, полегчало.

Алкоголь помог вернуться из бессознания в реальность, пьяную, неустойчивую, зыбкую… готовую потеряться… раствориться в алкогольном дыму и исчезнуть. Но в реальность.

Я смирился с вестью. Я воспарил над февральской слякотью, над глупым параллелепипедом «Металлснаба», над серой папертью промзоны, приткнувшейся к нескончаемым храмам Мамоны вокруг Бульварного кольца, огляделся, рванул прочь в сторону Коломенского парка и камнем рухнул вниз. Заткнулся пьяным мороком, засорявшим сознание мутными пятнами и рвотными позывами.

Беспробудное алкоголическое сидение кончилось внезапно. Дверь распахнулась, вспышка света из дверного проема ударила по глазам. Пока я тер ладонями слезные и скуловые кости, пытаясь прозреть, Жорик со словами «Давайте помянем пацана!» метнулся к шкафу, к столу, грохнул по столешнице стаканами и бутылкой. Вслед за ним в кабинет ввалились Павел и Юра, оба бледные, прозрачные на просвет.

Я восстановил зрение, поднялся с кресла и взял в руки стакан, вполовину налитый. Жорик разливший бутылку насухо, выдохнул: «не чокаясь» и опрокинул свою долю внутрь. Мы тоже.

Молчание длилось долго.

Жора сходил к шкафу за второй бутылкой, опять разлил насухо. На этот раз без слов. Выпили.