18 марта 1996г.
понедельник
11–00

Утром разглядывал карту Парижа и факс со списком документов, которые следует доставить в турконтору на третьем этаже гостиницы «Пекин*» . Вылет в Шарль де Голль двадцатого марта, вид на башню гарантирован (адрес «Hôtel du Paradis» прилагается), обратный вылет на выбор двадцать второго марта либо пятого апреля.

Две недели потратить не мог, но что такое день в Париже? День прилета, день отлета не считаются*.

Нашел на карте Эйфелеву башню, Елисейские поля, Лувр. Поелозил с линейкой, не понял: а центр города где? Отель нашел выше туристических аттракционов на шесть сантиметров, напротив Монмартра. Примерно как в Москве Сретенка напротив цирка на Цветном. Надо брать! Париж с детства родной город номер два. После уроков ходил на «Трех мужчин и младенца», «Откройте, полиция» и прочие синема*.

Отправил курьера на Маяковку, занялся справками и отчетами по Нефтеволжску. Эге!

Перед тем как французы забрали Эльзас в девятнадцатом*, немцы переместили тамошний керосинный завод со всем оборудованием в Померанию, поближе к Польше. Так надежнее, казалось немцам. Оказалось, что казалось: через 30 лет завод поехал дальше на восток, в деревню Масловка при нефтекачалках Поволжья. Репарация*.

Решение разумное. Зачем нефть гонять по Волге баржами, если можно на месте добычи производить бензин с солярой и заправлять трактора с грузовиками, дающими стране  урожай!

Пригнали в Масловку зеков и пленных немцев. Зеки возвели завод, немцы – жилые дома при нем. Деревню переименовали в поселок Нефтеволжский. Вакансии ИТР* заполнили выпускниками столичных ВУЗов*, пролетариев набрали из окрестных деревень. Современному производству – быть!  

Нефтеволжский химкомбинат (НВХК) гудел как улей до девяносто первого года, в котором случилась вольная для нефтедобытчиков. Разрешили продавать добытое любому желающему и дороже закупочных цен НВХК. Комбинат вошел в пике. Повышение стоимости сырья привело к росту отпускных цен. Покупатели – неизбежные геморрой и головная боль продавца – исчезли. Появились мы, новые хозяева.

Первым делом, как принято в Проме, устроили делейеринг с даунсайзингом*: сократили должности замдиректора, уволив семь важных на районном уровне мужчин, семь знойных секретарш и семь персональных водителей. Персональные «Волги» продали, транспортный цех перепрофилоровали в автомастерскую на хозрасчете*. Бухгалтерию с дюжиной тетушек превратили в финансовый департамент из трех мужчин. Заводскую столовую закрыли, избавившись от полусотни персонала: директор столовой с двумя заместителями, мясник с нормировщицей и кладовщиком, повара с поварятами и посудомойками без счету. Освободившийся пищеблок сдали нефтеволжской азербайджанской диаспоре по схеме «Металлснаба»: кормить работников НВХК от пуза в счет арендных платежей. Каждый работник получил пластиковую карту, позволявшую обожраться пять раз в неделю за бесплатно.

Тут Проме повезло. Германское оборудование выгружали на полустанке близ сраной деревушки. Через пятьдесят лет комбинат занимал три гектара в центре второго города области. Необъятный банкетный зал вечером, он же заводская столовая днем, приносил арендаторам гарантированную прибыль.

Второй пункт сокращения расходов – склад готовой продукции как таковой.

Прома перешла на контрактные поставки: аванс сейчас, через месяц сливаем из цистерн финального цикла и отгружаем напрямую. Склад не нужен. Можно избавиться от амбаров в центре города. На курорте в Турции племянник нефтеволжского мэра задружился с инвесторами. Замаячили миллионы на замену оборудования столетней давности, дважды перевозимого.

Уф!

К поездке в Париж готов!

21 марта 1996г.
четверг

Проснулся выспавшимся и в хорошем настроении. Отметил, что сдвиг по времени три часа – все, что надо русскому туристу, чтобы проснуться бодрым и готовым к впечатлениям. 

Принял душ, оделся, вышел на улицу.

Утренний Париж встретил прохладой и запахом свежего хлеба. Я огляделся. Бомжи пропали, окрестности выглядели бедненько и чистенько, как Козетта* из «Отверженных».

Добрался до места, где расстался с Гжегожем двенадцать часов назад, и бистро: шесть посадочных мест на улице и три внутри. Занял столик на тротуаре, заказал кофе и круассан. Как произносятся другие слова из меню я не знал и смысл их не понимал.

Грузный дядька, то ли хозяин, то ли официант, обслужил молча, не улыбнулся. Точно, хозяин!

Кофе был крепким, круассан хрустящим, я рассматривал мимошедших граждан. Одни спешили, другие фланировали. Ни один пешеход не был похож на Алена Делона в тренче*.

«Вот он какой, Париж, – подумал я. – Не такой, как в кино».

Гжегож пришел через полчаса:

– Идем.

– А машина?

– Проще пешком. – Он достал из кармана сигарету, закурил. – Тут недалеко, минут пятнадцать. И расплатиться за кофе с булкой не забудь.

По ходу движения парижская действительность преображалась. Улочки становились шире, тротуары чище, дома осанистей. В конце пути вышли на широкий проспект с витринами и публикой, на фоне которого московский Тверской бульвар казался Крестовой улицей города Рыбинска*. 

– Тут, – Гжегож кивнул на здание с мраморным фасадом и подъездом. Натуральным подъездом, к которому подъезжали лимузины и такси. У входа возвышались монументами два швейцара в ливреях.

Завидев нас, один из монументов поднял руку:

– Messieurs?

Я огляделся. Ага, мусьюз вызывают подозрение, потому что пришли пешком. Не хватало мороженки в руках.

Гжегож изложил суть быстро и четко на французском языке. Я ничего не понял. Гжегож, будучи на две головы выше, разговаривал со швейцаром снизу вверх. Сумел изобразить подобострастие и внушить доверие. Нас проводили в лобби, усадили на диванчик. Гжегож достал мобильник – трубу размером с кирпич, в Москве такое уже год не носят – и набрал номер.

Швейцар, слившись с обстановкой, возвышался сбоку и не сводил с нас глаз. Я разглядывал интерьер. Мрамор, хрусталь, ковры. В Москве такого не видел. Только в кино про красивую жизнь.

– Гердт Шмидт, – представился Грегуар/Гжегож в трубку. – Мы внизу... Ждем!

Глянул на швейцара победительно, натуральный граф Суворов:

– Нас встретят.

Через минуту возник юноша в темном костюме, смуглый, черноволосый, с усиками. Не местный. Подскочил к нам, потряс мою ладонь, потискал ладонь Гжегожа, выдал на овощном базарном русском:

– Вай! Братишка Шмидт! Братишка Песков! Так счастлив! Салам! Поднимаемся.

Швейцар потерял к нам интерес.

Мы зашли в лифт, братишка нацелил палец на кнопку последнего этажа и замер, услышав истошное:

– Attendez! Attendez!

В лифт вломился пузатый мужичок, запыхавшийся, красный, протиснулся, глянул на меня и скомандовал на французском.

Я не понял. Гжегож нажал кнопку «4». Лифт тронулся.

На четвертом этаже мужик вышел. Двери закрылись. Турок с Гжегожем обменялись подлыми ухмылками. Я уточнил:

– Что он сказал?

Гжегож улыбнулся как Мона Лиза, краешками губ, молча. Турок проглотил смешок, пару раз хрюкнув. 

Вышли на шестом, последнем этаже. Прошли коридором с картинами на стенах и попали в конференц-зал с панорамными окнами. Ух! Открывался открыточный вид, не далекий шпиль за крышами, а натуральная Эйфелева башня, как в кино и журналах. Гжегож дернул меня и развернул. За столом сидели двое мужчин. Встали, поздоровались на иностранном, похожем на челябинский татарский.

Переговоры начались.

Мужчины рассуждали о проекте, перспективах, выгоде для сторон и неблагоприятной экономической ситуации. Гжегож – теперь Гердт Шмид, солидный немецкий консультант – кивал, задавал вопросы, замечал, что ситуация для всех одинакова, записывал в блокнот. Я слушал.

Говорили на английском, но таком покореженном, что я половины не понимал. Суть ясна: территория от меня, деньги от мужчин. При этом между мной и турками есть прокладка в виде Гердта. Ему отправляют деньги, он привозит станки. Оказалось, что с платежами в немецкий банк из Турции не все так просто. Гердт пожал плечами: не будет денег на счете, не будет оборудования для завода. Не будет оборудования – не будет доли в предприятии. А значит склад не првартится в элитный жилой комплекс.

– Господин Песков, – старший из мужчин вспомнил о моем присутствии на чистом русском. – Мы надеемся на плодотворное сотрудничество. Ваш Нефтеволжск – перспективный проект. Мы готовы найти средства и инвестировать согласно договору.

– Я тоже, – сказал я. – Надеюсь, все пройдет гладко.

– Обязательно, – улыбнулись все трое в ответ.

Мы пожали руки. Дело сделано.