21 марта 1996г.
четверг

Проснулся ни свет ни заря по местному, при этом выспавшимся и в хорошем настроении. Отметил, что сдвиг по времени три часа – все, что надо русскому туристу, чтобы проснуться бодрым и готовым впечатляться. 

Принял душ, оделся, вышел на улицу.

Утренний Париж встретил запахом свежего хлеба. Я огляделся. Бомжи пропали, окрестности выглядели бедненько и чистенько, как Козетта* из «Отверженных».

Добрался до места, где расстался с Гжегожем двенадцать часов назад. Бистро в шесть посадочных мест на улице и три внутри, обозначенное местом встречи, обнаружил в момент. Занял столик на тротуаре, заказал кофе и круассан. Как произносятся другие слова из меню я не знал и смысл их не понимал.

Грузный дядька, то ли хозяин, то ли официант, обслужил молча, не улыбнулся. Точно, хозяин!

Кофе был крепким, круассан хрустящим, кофеин перехватил эстафету у кортизола*.

Я рассматривал мимошедших граждан. Одни спешили, другие фланировали. Ни один пешеход не был похож на Алена Делона в тренче*.

«Вот он какой, Париж, – подумал я. – Не такой, как в кино».

Гжегож прибыл пешим ходом через полчаса:

– Идем.

– А машина?

– Тут недалеко. – Он достал из кармана сигарету, закурил. –  И расплатиться за кофе с булкой не забудь.

По ходу пешего движения плутоватая парижская действительность преображалась. Улочки становились шире, тротуары чище, дома осанистей. Вышли на проспект с витринами и публикой, на фоне которых Тверской бульвар казался Крестовой улицей города Рыбинска*. 

– Тут, – Гжегож кивнул на здание с мраморным фасадом и подъездом. Натуральным подъездом, к которому подъезжали лимузины и такси. У входа возвышались монументами два швейцара в ливреях.

Завидев нас, один из монументов поднял руку:

– Messieurs?

Я огляделся. Ага, мусьюз вызывают подозрение, потому что пришли пешком. Не хватало мороженки в руках.

Швейцару моей комплекции двухметроворостый Гжегож изложил суть быстро, четко, изогнувшись. Изложил на французском языке, заглядывая в глаза снизу вверх. 

Нас проводили в лобби, усадили на диванчик. Гжегож достал мобильник – трубу размером с кирпич, в Москве такое год не носят – и набрал номер.

Швейцар слился с обстановкой. Возвышался сбоку-неподалеку и не сводил глаз. Я разглядывал интерьер. Мрамор, хрусталь, ковры. В Москве такого не видел. Только в кино про красивую жизнь.

– Гердт Шмидт, – представился Грегуар/Гжегож в трубку. – Мы внизу... Ждем!

Глянул на швейцара победительно, натуральный граф Суворов:

– Нас встретят.

Через минуту возник юноша в темном костюме, смуглый, черноволосый, с усиками. Не местный. Потряс мою ладонь, потискал ладонь Гжегожа, выдал на овощном базарном русском:

– Вай! Братишка Шмидт! Братишка Песков! Так счастлив! Салам! Поднимаемся.

Швейцар потерял к нам интерес.

Мы зашли в лифт, братишка нацелил палец на кнопку последнего этажа и замер, услышав истошное:

– Attendez! Attendez!

В лифт вломился пузатый мужичок, запыхавшийся, красный, уперся взглядом в меня и скомандовал.

Я не понял. Гжегож нажал кнопку «4». Лифт тронулся.

На четвертом этаже мужик вышел. Двери закрылись. Турок с Гжегожем обменялись подлыми ухмылками. Я уточнил:

– Что он сказал?

Гжегож улыбнулся как Мона Лиза, краешками губ, молча. Турок проглотил смешок после пары всхрюков. 

Вышли на шестом, последнем этаже. Прошли коридором с картинами на стенах и попали в конференц-зал с панорамными окнами.

Ух!

Открывался открыточный вид. Не мутный шпиль за крышами, а натуральная Эйфелева башня, как в кино и журналах. Гжегож развернул меня от окна. За столом сидели двое мужчин. Встали, поздоровались на иностранном, похожем на челябинский татарский.

Начали вести переговоры на смутно понятном английском.

Мужчины рассуждали о проекте, перспективах, выгодах для сторон и неблагоприятной экономической ситуации. Гжегож – теперь Гердт Шмид, солидный немецкий консультант – кивал, задавал вопросы, замечал, что ситуация для всех одинакова, записывал в блокнот. Я тоже кивал.

Говорили на школьном инглише, но покореженном так, что я половины не понимал. Суть ясна: территория от меня, деньги от мужчин. При этом между мной и турками есть прокладка в виде Гердта. Ему отправляют деньги, он привозит станки. Оказалось, что с платежами в немецкий банк из Турции не все так просто. Гердт пожал плечами: не будет денег на счете, не будет оборудования для завода. Не будет оборудования – не будет доли в предприятии. А значит фабричный  склад не превратится в элитный жилой комплекс.

– Господин Песков, – старший из мужчин вспомнил о моем присутствии на русском. – Мы надеемся на плодотворное сотрудничество. Ваш Нефтеволжск – перспективный проект. Мы готовы инвестировать и подписывать договор.

Гердт перехватил мой удивленный взгляд и кивнул утвердительно. Надо подписывать бумажки.  

Расписались. Пожали руки. Дело сделано.