Через неделю привык. В практической части существование оказалось комфортным, но не ослепительным, как в мечтах. Предаваться сожалениям я не успевал.
Адель Вениаминовна по утрам возила в клинику. Лицо, спина и ноги болели безбожно. Их мазали жгучей дрянью и кололи огненным. К имевшимся напастям добавилась еще одна – начали ворошить мои челюсти. Я расстался со всеми зубами. Половину выбило при взрыве, когда влетал головой в ларечную витрину, другой половины, давно требовавшей внимания, лишился усилиями калифорнийских зубодеров. Тупая боль терзала с утра до вечера и с вечера до утра. Иногда послабее, иногда посильнее, порой настолько невыносимо, что в пору вешаться. Я никогда так не страдал, даже там, в песках. Ежечасно умолял Адель Вениаминовну сотворить укольчик, но домомучительница на мольбы и посулы не велась. Колола обезболивающее, как доктор прописал – раз в сутки, вечером перед сном.
В мае прилетел Жорик и, заняв шезлонги у бассейна, поимел долгую беседу с мадам. На утро Адель Вениаминовна исчезла.
«Такие договоренности, – пояснил Жорик. – Она тут на ПМЖ остается, но если что, всегда на связи. Уколов больше не будет, а то сторчишься. Давай по вискарику тяпнем. Полегчает.»
На следующий день Жора вернул в прокат ставший родным «Сабурбан» и обзавелся «Поршем», обосновав, что без кабрика в Калифорнии жизни нет!
Кабрик оказался тесной коробчонкой, сидеть неудобно, но перечить и настаивать на вызове безразмерного такси «Форд Краун» я не стал. Жоркину страсть к компактной, негде развернуться, жоповозке я не разделял. Подобно туземцам я предпочитал просторные «Кадиллаки» и «Линкольны», безразмерные «Блейзеры» и «Эксплореры». Скорость в городе ограничена. Где прихватывать на спорткаре?
По утрам катался в Cosmetic Surgery Clinic, где наблюдал, как Жора спикает с латиноподобным хирургом, занимавшимся пластикой моего лица. Жорик совал фотокарточки с физиономией прежнего меня и напирал на то, что точь-в-точь как раньше не надо, надо лучше, лавэ немеряно, башляем. Врач не понимал и с операциями не спешил. Я мычал, согласный на все, теребил Жорку: «Давай поскорее, а?»
На третий день Жорик сообразил, как действовать при незнании языка. Образ идеального меня оказался трудно описуемым, но легко показываемым. Жора затарился пачкой глянцевых журналов с Томом Крузом, Чарли Шином и Робом Лоуи на обложках, теребил хирургу лацкан халата и тыкал под нос журнальчики: «Лоб такой, ага, форхед, сечешь, цыган! Вот смотри теперь сюда, брови такие, глаза не трогаем. Йес-йес, айброуз, а линзы сами вставим какие надо. Ага, а вот такой нос? Получится? Кэн ю? Пиздишь? Окей! Нос вот такой, щеки такие, подбородок такой. Окей?»
Жорик и хирург рылись в журналах, препирались кратко: «импоссибл», «хаумач» и «мэйби», изучали рентгенограммы моего черепа…
К пиджин-инглиш препирательствам я относился равнодушно. Сквозь густые приступы боли пробивалась единственная мысль: «Поскорее бы все закончилось». Моим мнением никто не интересовался.
Мытарствам пришел конец через пару месяцев. Жорик нашел Кирюху, плотно с ним пообщался, смотался в Москву и вернулся с вестью, что Ельцин победил на президентских выборах, пацанам теперь поблажка.
«Грабь, бухай, отдыхай!» – привез Жора лозунг от пятого июля 1996. Я не понял, в чем радость быдлячества. Жорик пояснил, что Елкин будет выполнять договоренности с большими пацанами – раздавать госсобственность. Раньше мелочь по карманам тырили, теперь займутся серьезным делом, будут отжимать промышленные гиганты. Нас в отжим не пустят, но освободятся полянки с возможностью пошебуршать.
Июль Жорик провел в Лос-Анджелесе. С его слов, пристраивал Кирюху в МГМ и вроде как получилось. Пристроил не режиссером, как мечталось Кириллу, а по специальности – помощником осветителя.
– Пусть освоится, на Оскар будем двигать через год! – постановил Жорик.
Я пропустил постановление мимо ушей. Сидел на лужайке, цедил бурбон, глазел на кусочек океана, доступный к обозрению, рассматривал булыжники, накиданные с непонятной целью в лужу.
Хозяйством занималась Хуанита, нанятая Жориком на тех же условиях, что и Адель Ивановна: проживание в комнате при кухне, питание от пуза и пятьсот местных рублей на карманные расходы.