22 июня 1993г.
вторник
10-15
Непонятно. Я не мог ответить на простые вопросы: «Зачем еду с Жориком? Почему не выскакиваю из машины? Не пользуюсь моментом на каждом втором светофоре?»
Удрать легче легкого, но я не решался на поступок, самый важный в теперешней жизни.
Почему?
Мы томились в пахнущих бензиновым выхлопом, тоской и нетерпением пробках. Тащились по Садовому, ждали смены красного на зеленый... чтобы расстаться с Жориком, достаточно открыть дверь и пуститься наутек.
Почему не удирал? Чего боялся? Ответ, кажется, найден. Меня держал бурый отпечаток ладони, оказавшийся в Жоркиных руках, вернее, в его кармане. В испачканной моей кровью макулатуре заключалась необъяснимая сила. Она скрепляла меня и Жорика.
Или не скрепляла?
Я сомневался. Куча вопросов баламутилась в голове. Что случится, если стяну бумажку? Собственными руками уничтожу? Умру и окажусь в песках? Обещано, что в случае потери бумаги вернусь туда. Или не вернусь? Может, дрых всю ночь и видел сны?
Кто такой Жорик? Откуда он взялся?
Я терзался вопросами и не находил ответы. Мучился и страдал от безвестности. Тоской исходил при мысли о возвращении. Наяву видел страшную – с боем, скрежетом и звоном – аварию и себя, расплющенного в мятом салоне авто. Смерть была близко. Она дышала в затылок. Она тянула холодные пальцы. Она смеялась в лицо... Определенно бред сивой кобылы стучал копытами в затылок и ржал...
Согнал наваждение решением – не поддаваться панике и дожидаться прояснения обстоятельств.
Теперь подмывало узнать, куда едем и зачем. Захотелось расспросить о конечной точке следования. Чуток поразмыслив, передумал делать и это.
Решил с самого начала расставить точки над «i» в отношениях с Жориком. Показать, что к незаконным деяниям отношусь негативно и впредь пусть соображает, что разрешено делать в моем присутствии, а что нет.
Не откладывая воспитание Жоры в долгий ящик, объявил бойкот за мародерство и вдобавок обдал презрением, чтоб знал, с кем дело имеет.
Объявлял бойкот и обдавал презрением молча: оставшуюся часть пути играл желваками и хмурился.
Я восседал мрачнее тучи.
Жорик, как заправский летчик-истребитель, крутил головой по сторонам и пялился на симпатичных пешеходок. Ни одну не пропускал без детального осмотра. Насвистывал то «Шизгару»*, то «Пэйнт ит блэк»*, почесывая брюхо. На меня не обратил внимания ни разу.
Когда дотащились до магазина «Людмила»* у Курского вокзала, Жорик сплюнул за окно и сообщил: «Чиксы не видать. Малеха обождем». Заехал передними колесами на тротуар и отключил двигатель.
Его окаменевшее лицо ничего не выражало.
Что здесь? Какой чиксы? Зачем ждать?
– А вот и она. Посиди, – скомандовал минуты через две Жорик. Поплевал на ладони, пригладил волосища на голове и, выскочив из машины, устремился к очкастой девчонке в желтом брючном костюмчике. Она только-только появилась со стороны Курского вокзала и встала напротив витрины, зыркая по сторонам. Скользнула взглядом по Жорику, приближавшемуся развинченной походкой, повернулась... Безмерно удивилась, когда Жорик тронул ее за плечо. С таким задрипанным видом к фифам не приближаются!
Впрочем, Жоре без разницы. Пока девушка приходила в себя, он невзначай повертел отмародеренный пейджер*, вернул обратно в карман, махнул ладошкой в сторону машины.
Ага. Не махнул, а пригласил. Направились к машине.
Жорик распахнул правую заднюю дверь. Девушка пискнула в мою сторону «Здрасьте» и, чуть повозившись, расположилась на диване. Жорик трусцой пробежался к водительскому месту, уселся за руль, вопросительно глянул в зеркало заднего вида. Оттуда пропищало:
– Меня зовут Ира.
– Очень приятно, Роман, – буркнул я.
Жорик хмыкнул, завел машину и спросил:
– А ехать куда, Ириша?
Девушка назвала какой-то верхненижнетверской переулок, я подумал: «Ну вот, все бросим и начнем Жориных подружек катать».
Жора поперек правил дорожного движения вырулил на середину Земляного Вала и устремился по встречке в сторону трех вокзалов. Крыл аллегориями неповоротливых чайников, бомбил-тротуарщиков* и паразитов-гаишников, подрезал зазевавшихся автолюбителей и норовил проскочить на красный свет. Домчались до Садово-Черногрязской, свернули наперекор запрещающим знакам в центр, прощемились переулками поближе к Кремлю и в итоге остановились возле шестиэтажного дома серого цвета.
– Тут, кажется – зашуршала сумкой Ира. – Подождите, я сейчас.
Оставив флер парфюма, попутчица покинула салон и скрылась за металлической дверью обклеенной листками «Куплю квартиру. Срочно». Я покосился на Жорика:
– Подруга?
– Первый раз вижу, – улыбнулся Жорик: – Хотя вдуть ей следует. Мелкие бабы ебкие. Эта бикса – квартирный маклер. Вчера договорился арендовать апартамент в центре. Вот только выглядим как чмошники, что повышает ценник в два раза. Ладно, прорвемся. Представимся бизнесменами из Усть-Пердищевска, у которых за сараем кооператив-миллионник пыхтит-пердит. Москву покоряем!
Я согласно кивнул. Пердищевск так Пердищевск. По поводу собственной одежды комплексов не испытывал – стильная, молодежная. А вот Жорик в футболке и штанах, не знавших утюг и стиральную машину, выглядел как бомж. Такие вот понаехавшие бизнесмены из регионов.
Продолжил размышления: «Квартиросъемщик – это великолепно. Это звучит гордо. Квартира! Съемщик!! Но причем тут я? Сидел бы в читалке, конспект зубрил… Стоп! Упустил главное! Какое сегодня число? В песках оказался за два дня до экзамена, то есть двадцатого июня. Тусовался в комнате с девчонкой месяц-два. Сейчас август?»
Из подъездной темени, с грохотом распахнув и с двойным грохотом захлопнув дверь, выскочила Ира. С шорканьем-ерзаньем расположилась на заднем сидении, пискнула: «Хозяев нет. Подождем.»
Жорик глянул на снятые с хозяина тачки часы и пробурчал: «Подождем»*. Потом убедительно поправил пейджер на пузе.
Я, пронзенный мыслью о пропущенном экзамене, минуты две приходил в себя, потом повернулся к Ире и спросил:
– Сегодня какое число?
– Двадцать второе.
– Августа?!
– Июня, – глаза Иры стали больше очков. Она перевела взгляд на Жорика. Тот зевнул и хмыкнул:
– Это шутки у нас в поселке такие. Очень смешно, да?
Я успокоенный – примерещилось, не иначе – перевел взгляд на двор.
Когда мы начали вздыхать, поглядывать на часы и, может быть, сожалеть каждый о своем – я-то точно сожалел – во дворик вполз вишневый «Гранд-Чероки-Лимитед»*, четырехколесная визитка плотного и всестороннего благополучия. Остановился поперек двора. Из джипа выскочил парнишка лет двадцати, с надменным лицом как у артиста Костолевского* в молодости, с головы до пят упакованный в заграншмотье. Вослед выгрузилась бабуся неопределенного позднепенсионного возраста, тоже приодетая.
«Хозяева!» – Ира выскочила из машины. Жорик бросил: «Сиди тут» и вывалился следом. Разгибая онемевшую поясницу, доковылял до джипа. Там придал корпусу вертикальное положение, обменялся рукопожатиями с парнишкой, постоял, поулыбался, слово вставил, пару фраз выслушал, головой кивнул, поправил пейджер на пузе. Принимал участие в обсуждении чудных погод, стоявших на дворе, судя по доносившимся обрывкам фраз. Потом четверка исчезла за изученной вдоль и поперек дверью.
Я начал прикидывать: что будет, если прямо сейчас свалю?
Происходившее было продолжением сновидений, какими бы странными не казались. Я имел дело с последствием полуторамесячного путешествия, уместившегося в одну ночь. Доказательство, что все случилось наяву – шрам на животе. Шрам полученный не во сне, не в пьяном кошмаре, а в натуральном бою. Значит, слова, что умру, если бумажка попадет в чужие руки, реальность? В любом случае имело смысл дождаться Жорика и уточнить.
«Буду ждать. Буду ждать. Обязательно дождусь. Дождусь Жорика и спрошу. Дождаться и спросить, дождаться и спросить…», – скороговорил я на все лады, поглаживая шрам.
