С Ивонной-Ларисой, похоже, приключилось легкое помутнение разума. Она сидела напротив меня и нервически молчала. Поправляла складки на юбке, покашливала, заглядывала в косметичку, ерошила пальчиками ежик волос, скользила взглядом по моему джемперу и джинсам, складывала различным образом длинные ноги, как-бы невзначай демонстрируя их ровную плавность и плавную ровность. Ноги были что надо, замечательные ножки. Похоже, Лена разъяснила Ларисе, что лох ушастый, то есть я, об их профессии ни рылом, ни духом. Соответственно они есть честные девушки, имеющие полное моральное право строить глазки и наводить мужика на игривые мысли. Я не наводился.

Я вообще ни о чем не думал, переживал за успех операции. Кем там была Лариса и чего она удумала, было для меня делом десятым. Вот если бы она запала в сердце кущинскому ловеласу и раздобыла его визитку, я бы души в ней не чаял и в успехе затеи был бы уверен на все сто. Ларисина глупость компенсировалась ее надежностью.

Но увы. Рост она имела гренадерский, и ни с каких сторон ничего у ней не выпирало. Идеал гомосексуалиста, идеал тренера, но никак не идеал Мамона.

Поэтому ни на ножки, ни на вздохи я внимания не обращал.

Я жадно поедал глазами Лену и на лету ловил ее слова. Лена звонила Алику.

Правдоподобно путаясь и стесняясь, Леночка лила на сердце Мамона животворный бальзам, мол, то да се, пардон, если отвлекаю от дел, но та-акой видный мужчина… а-аах, не могу забыть, какой-такой полковник, весь из себя… еще раз миль пардон за наглость, но мне нравятся мужчины, знающие чего они хотят… вот только икскьюз ми плиз, нескладуха со свободным временем… завтра, как договорено, никак не выдет… неожиданно перенесли смену на воскресенье, мерзавцы… суббота, конечно, пропала, но это неважно… грустно, что такому видному мужчине подарила надежду на встречу… ах, да что вы, да не стоит любезности… ну вы прямо такой-сякой, ах… шалить изволите, негодник…

Мамон, похоже, расплывался в сердечной истоме, давно его так не облизывали (за пять штук грина, я бы еще не то сказал. Сутки напролет мурлыкал бы с ним по телефону). Где-то к середине разговора Леночка договорилась с Аликом на романтический вечер, начинающийся сегодня в восемнадцать ноль ноль у станции метро “Щукинская”.

Я обалдел, начал делать руками знаки:

– Ты что? Офонарела? Какое метро? Как я тебя пасти буду?

Лена оторвалась от трубки и зашипела:

– Без тебя знаю, как клиента на бабки разводить. Утухни.

Я согласно кивнул головой и расслабился. Мною с двадцати лет было вызубрено красивое капиталистическое правило: каждое дело должен делать профессионал. Ханс, земля ему пухом, научил. Я пустил разговор на самотек и переключил внимание на Ларису. Вполголоса поинтересовался, как утречко прошло да как добирались до меня. Потом прошелся с ней, заметно оживившейся и взбодрившейся, на кухню. Перенес туда из комнаты стул и провел время в приятной беседе за чашкой чая с тортиком.

Вскоре к нам присоединилась Лена. Я сбросил с себя налет мечтательности и учтивости. Начал жесткий, попунктный инструктаж:

– Первое. Ровно в десять вечера отзваниваешь на мобильный. При разговоре называешь меня бабулей. Второе. Если будет маза провести ночь внутри его дома (предполагаемом месте хранения печати), сообщаешь, что ночевать не приедешь. Приметы дома просты – четыре этажа. Вряд ли у клиента есть еще один такой. Третье. Если рандеву случится в другом месте, телефонная беседа будет состоять в передаче приветов родным и близким. Где и с кем проведет эту ночь моя славная Л. не педалировать. Четвертое…

Толковая компаньонка каждый пункт инструкции подвергла обсуждению. Она напомнила, что согласно легенде, не имеет домашнего телефона. Куда ей звонить? Неувязка. Я разумно заметил, что телефон имеется у бабушки, которая, знамо дело, живет в коммуналке. Понятно? Лена кивнула головой и уточнила следующий пункт. Вдруг в Мамоновском доме добраться до телефона возможности не будет. Сразу уложат в кровать и будут кувыркать до утра без роздыха. Не будут, успокоил я, не к шестнадцатилетнему пацану едешь…

Инструктаж продлился минут двадцать. Дотошная Лена своей въедливостью и разумением деталей подтверждала тезис, что не только дуры ходят торговать своим телом. Обсудив все возможные неувязки и тонкие места, мы выпили еще по чашке чая и расслабились. Лена отправилась домой готовиться к встрече. Лариса, сославшись на проблемы с самочувствием, напросилась посидеть до вечера в квартире. Я дамскую просьбу уважил, сочувственно поинтересовался температуркой, погладил ее лобик ладошкой и развел руки в стороны.

Не доктор. Хрен знает что с тобой. Надеюсь, не помрешь.

Потом предупредил, что ухожу в магазин за всяким барахлом, а она, тем временем, может полежать на диване и попробовать оклематься. Уже в дверях, я вслух поразмышлял, что если явится чудо и самочувствие бедняжки улучшится, неплохо было бы исцелившейся Ларисе состряпать обед или что там получится. Разнообразные полуфабрикаты можно найти в холодильнике. После чего был таков, отправился к ближайшим ларькам.

К моему приходу, Лариса чувствовала себя хорошо. Я сразу догадался об этом, как только на входе учуял запах мастерской готовки. Мы громко поблагодарили магические силы, вернувшие Ларисе здоровье, и побаловали себя обедом из трех блюд. Их названия я запомнить не мог, что-то мясное и очень вкусное, к которому очень удачно подошло только что купленное шампанское. Кстати, купил я пять бутылок, но откупорили и выпили только одну.

Обед прошел в деловой дружеской обстановке.

После обеда Лариса встала посреди кухни, сделала руки в боки и выставила меня вон. Вознамерилась перемыть всю посуду, обсвиняченную мной за неделю. Похвальное намерение. Я беспрекословно повиновался, прихватил с собой четыре неоткупоренных бутылки шампанского и заперся в ванной. Начал оскорблять игривый напиток путем его выливания в канализацию.

Когда легкая, пахнущая кислыми пирожками, пена осела и сошла на нет, я с пустой тарой прошел в большую комнату. Там, за кроватью стояла канистра с изготовленной утром зажигательной смесью. Соблюдая меры предосторожности, я разлил смесь по бутылкам. Потом поколдовал над пробками, с теплом вспоминая старину Дирка. Тот мог сделать атомную бомбу из кучи навоза и в свое время поделился безграничными знаниями со мной.

Вскоре пять порций “Молотофф-шейка” были готовы. Осторожно загрузив бутылки в большую хозяйственную сумку, я, наконец, расслабился. Вытер пот со лба, вздохнул, распрямил затекший позвоночник, покряхтел, поблуждал взглядом по обстановке. Обстановка очень эротично оживлялась Ларисой. Она, управившаяся со всеми хозяйственными делами, подпирала дверной проем и смотрела на меня. В ее глазах мерцало ожидание, а в тихой улыбке сквозила нежность

С восемнадцати ноль ноль до восемнадцати двадцати у нас был безопасный секс.

С восемнадцати двадцати до двадцати двух ноль ноль были телячьи нежности вперемешку с сексом хорошим и разным.

В двадцать два ноль пять в кармане рубашки, висевшей на стуле, запикало. Я достал телефон и услышал, как милую бабушку предупреждали о неприбытии на милый хаус, потому что оказалась моя внученька в компании очень хороших людей, которые живут очень и очень далеко, добираться оттуда до дома страшный геморрой и все такое прочее.

Ясно. Клиент пошел на близкий контакт первой степени.

Я запечатлел на Ларискиных устах долгий страстный поцелуй, встал и быстро оделся. Потом вооружился, кинул в сумку милицейскую форму, посидел рядом с Ларой на кровати, вздохнул, спустился вниз, завел Федю и покатил в Кущино, к даче Мамона.

Погони не было. Я бодро домчался до Москвы и там, на пересечении с Окружной нарвался на огромную неприятность. У поста ГАИ мне сделали отмашку жезлом, предлагая остановиться. В четвертый раз за все время езды по Москве. Три предыдущих встречи с ГАИ заканчивались глубочайшими извинениями за езду на автомобиле с нероссийскими номерами без соответствующих бумаг. Извинения приносились в виде некоторого количества иностранных купюр.

Я прикинул, что денег в портмоне хватает на двойные и даже тройные извинения. Вырулил спокойно на обочину и притормозил. Ко мне подошел бравый ОМОНовец с автоматом, отдал честь и сказал:

– Разрешите документы, товарищ капитан.

Я закусил губу.

Черт!

Тысяча чертей!

Тысячекратный идиот!!! Я не снял форму! Забыл, забыл, забыл в запарке! Конечно, капитан милиции в машине с немецкими номерами выглядел идиотски. За широкой спиной ОМОНовца располагались еще два автоматчика, смотрели с любопытством на меня. Патрульная машина, могучий “Форд-Кроун”, стояла с погашенными фарами метрах в десяти позади. Пока добегут, пока рассядутся. много времени уйдет. Шанс один к двум.

– Сейчас, сержант, – сказал я.

Федин двигатель заглушен не был. Я нажал на педаль газа и сорвался по Каширке прочь от милицейского поста. Тело впечаталось в сиденье, щеки оказались в районе ушей, уши захлопали где-то на затылке. Разгон до ста пятидесяти километров в час за считанные секунды – это вам шутки. ОМОНовцы остались далеко позади. Пока усаживались там в автомобиль, пока выезжали на дорогу и устремлялись в погоню… Можно было бы далеко уехать, если бы не радиофикация всей страны и одного милицейского наряда в частности. Милиционеры, наверное, по рации передавали сведения дальше по маршруту. Значит, далеко уехать не получится. Заблокируются милицейскими постами и патрулями все пути-выходы, и пишите письма. А так хорошо все начиналось…

Мимо с сумасшедшей скоростью проносились окрестности. Проблесковые милицейские маяки вспыхивали и гасли далеко позади. Я резко затормозил. Парализованная страхом Лена хлопала глазами.

– Так, подруга. Выгружайся с портфелем вместе, – скомандовал я. – Телефон мой знаешь, завтра утром звони. Встретимся у меня, получишь деньги. Все обещанное и плюс премия. Идет?

Лена кивнула головой и быстро выскочила из машины. Грамотная девчонка. Перебежала на другую сторону шоссе и там встала на автобусной остановке. Как будто мимо шла, ничего не видела, ничего не знала и, ваще, проезжайте мимо, дяденьки менты поганые…

Я же вырулил резко вправо на какой-то неочевидный съезд с шоссе и помчался по нему, с большим трудом вписываясь в повороты, скрежеща дисками колес по бордюрам. Тормоза тоже скрипели и визжали. Движок надрывал свои силы. Кузов громыхал. Я крутил головой и… наконец-то. Затормозил, выскочил из машины и побежал во дворик..

Три часа ночи. Где укрываться?

В недостроенном доме!

Я вбежал в подъезд, взлетел по ступеням на второй этаж, на третьей, на четвертый… Уф. Стоять! Я перевел дух и зашел в пустую, без дверей, без какой-либо отделки квартиру. Подошел к окну, глянул вниз. Федор одиноко стоял метрах в пятидесяти от дома. Из-за далеких деревьев пробивались красно-синие вспышки. Милиция ехала по моим следам. Если обнаружат Федора, сразу смекнут, где прячусь я.

Пропал. Все пропало.

Я отпрянул от окна, суматошно похлопал ладонями по ляжкам, приводя мысли в порядок, борясь с неприятными мыслями, обуявшими меня.

Все пропало! Все пропало! Все пропало!

Ничего не пропало! Я пересек квартиру и в другой, противоположной комнате увидел за окном яркую красную букву “М”. Метро! Хотя какая от него польза в два часа ночи? Отстреливаться в течение трех часов, а потом прорываться к турникетам?

Я спустился вниз, замечая, что милиционеры уже осматривают Федю и крутят головами по сторонам. Мне пока было не до них. Я решил выбираться из дома, могущего превратиться в ловушку. А там в голову что-нибудь придет. Можно попытаться угнать метрополитенный состав и потребовать убежища в Швеции… Я вбежал в пустую квартиру на первом этаже, бросился к окну, высадил стекло и спрыгнул вниз.

Помчался стремглав в сторону неоновых букв. Что? Что это? Что я слышу?! За красными буквами громыхал натруженными колесами тяжелый железнодорожный состав. Рядом со станцией метро пролегала железная дорога! Это я удачно попал. Бегом туда! Бегом!!!

Через минуту дыхалка сбилась к черту. Воздух влетал в легкие холодными кусками и, не успевая вылететь назад, наталкивался на следующую порцию. Я задыхался, в боку ломило, мышцы скрипели, ноги заплетались, но до цели было совсем близко. Сорок метров. Двадцать. Десять. Сзади послышались крики. Далеко сзади, метрах в двухстах.

Я собрался с последними силами и взбежал на железнодорожную насыпь. Мимо проползал бесконечный товарняк, глухо стучал колесами на стыках, отмерял по чуть-чуть надежду на спасение. Я схватился обеими руками за едущий мимо поручень, вскарабкался на подножку, поскользнулся, чуть не рухнул под рельсы, чуть ног не лишился, но все-таки опять вскарабкался, отбил колени, ступни, локти. Весь превратился в отбивную.

Хлопок. Еще хлопок. Звучные увесистые хлопки пистолетных выстрелов обожгли мой слух. Что такое? Я обернулся. Три близких милиционера внизу, под насыпью, палили в небо из всех имевшихся стволов и кричали что-то про “сдавайся”. В мою сторону стволы почему-то не направляли. Чего-то остерегались. Чего? Что за странное везение?

Я покрутил головой по сторонам и сразу понял. Я катил прочь от милиции на подножке цистерны. Опять удача. Как мне сегодня дико везло! Я обернулся, глянул на милиционеров. Они вскарабкались на насыпь и бежали по путям вслед за последним вагоном состава. Бежали, кричали, стреляли и медленно, постепенно отставали.

Уф.

Я перевел дыхание, собираясь с силами.

Как будто бы чуток восстановился. Потом прикинул, что времени прошло достаточно. Удалился от погони на пару-тройку километров . Больше не надо.

Я спрыгнул под откос.

Было больно. Очень больно. Катастрофически больно.

Я лежал, уткнувшись мордой в холодную грязь и шевелил конечностями. Шевелилось с натугой. Похоже, ничего не было поломано, но все было отбито. Не беда. До свадьбы заживет. Я с трудом встал, отряхнулся. Постоял, покачиваясь на ветру. Сообразил, что выгляжу со стороны жуликовато и бомжевато, а это чревато неприятностями. Контуженный мужик в изодранной, грязной милицейской форме обязательно привлечет недружелюбное внимание. Черт! Мне таким кандибобером ходить недолго осталось. Изловит первый же милицейский патруль.

Неверно ступая больными, немеющими ногами я побрел к близким оранжевым фонарям. Там, под ними, пролегала транспортная магистраль. Какая могла быть от нее польза при моем внешнем виде, я не задумывался. Голосовать проезжавшим мимо автомобилям не собирался. Я хотел… Что я хотел? Не помню.

Голова гудела. Тело ломило. Я, покачиваясь, брел вдоль дороги, ежесекундно оборачиваясь. Как только сзади или впереди вспыхивали огни автомобильных фар, я делал шаг в сторону, приседал и ждал. Машины пролетали мимо. Я медленно вставал и продолжал ходьбу.

Через сотню метров по правой стороне показались мрачные параллелепипеды промышленных зданий. Я свернул в их сторону. Доковылял по широкой тропе до большого темного корпуса-ангара, потом проследовал вдоль него. Наткнулся на высокий бетонный забор, тянущийся еще дальше. Потихоньку вдоль забора я добрался до проходной и заглянул за калитку.

В голову полезли мысли о скором спасении и избавлении, о божьем провидении и нескончаемом везении. Мой усталый взгляд упирался в автобус, во второй автобус, в третий… в десятый… Вся площадка за воротами была запружена большими желтыми автомобилями. Именно то, что было нужно. Я мгновенно повеселел, перелез через калитку и осторожно глянул в окно сторожевой будки. Сторож мирно кемарил, склонив голову на грудь. Я постоял, собираясь с силами. Потом бессовестно нарушил покой вахтера. Вынес дверь ногой и показал проснувшемуся мужику пистолет. Подробно показал, сунул под нос и поводил стволом вверх-вниз. После чего вежливо поинтересовался на предмет наличия веревки. Веревка у сторожа была. Ею он оказался связан и прикручен к столу. Напоследок я выдернул с мясом телефонный провод и нажал на большую черную кнопку. Ворота автобусного парка медленно открылись. Я вышел на улицу, залез в ближний ”Икарус”, поковырялся с зажиганием и завел машину.

Как самый простой гражданин, на автобусе шестьсот тридцать пятого маршрута я поехал в Нагатино. Оно как будто было недалеко.

Похоже, что неприятные приключения кончились. Дело оставалось за приятными.