В понедельник я умер. Убил наповал Серега, бестия-проныра, знавший всё про всех и уличавший во всём за глаза.

Серега ворвался в комнату с ошеломительной вестью:

– Ромка, подъем! Помнишь Валерку Рославского? Вчера грохнули. Кинули гранату под ноги и взорвали на хрен. Анька в его конторе работает. Опер приходил, сказал, что Валерка такими делами ворочал, мама дорогая! Во, как!

– Чего? – я не переварил Сережкину скороговорку.

– Анька, подруга моя, утром заходила. Рославский капут, аллес ферботен!  Аннигилировался. Сосед твой! Забыл, что ли?

Не забыл. Хорошо помнил. Парализованный вестью лежал на кровати, смотрел в небо за окном.

Серега, не дождавшись осмысленной реакции, выскочил из комнаты. Я перевернулся на бок. Все рухнуло и замерло. Умерло навсегда.

Ангел-хранитель, позавчера явившийся  в желтой рубашке и посуливший избавление от проблем, оказался подбит гранатой на взлете. Я представил картинку из военно-художественного фильма. Валерка сидел за штурвалом пылающего истребителя, кричал: «Иду на таран!», во всю глотку орал про раскудрявый клен зеленый. Грохот снарядов, свисты пуль и разрывы бомб оглушали. Затуманившимися от слез глазами я видел, как ведомая Валеркой машина пикировала на колонны «Мерседесов», из которых выпрыгивали турецкие султаны и дудаевцы.

Нет.

Не могло такого быть! Было отчаянно жаль Валерку и еще отчаянней жаль себя.

Я закусил губу, чтоб не взвыть от обиды и отчаяния, зажмурился, сосчитал до ста... до двухсот… трехсот… четырехсот… на полутысяче разлепил веки и долго смотрел в потолок.

Вспоминал последние Валеркины слова о сущности жизни. Он прав.

Жизнь ничем хорошим не была. Светлого и воодушевляющего не сулила. Я закрыл глаза и представил будущее. Предстояло долгую жизнь работать ведущим инженером во вниичегонибудьзабудьнавек, изнывая по будням с отчетами, а по выходным с банкой пива на столе. Свадьба подоспеет – пупсик на радиатор, майонез в салатик... Детишки пойдут. Вырастут. Уедут. Тоска.

Надо вставать.

Вставши потер ноющую коленку. Вопящий копчик тереть остерегся. Надел джинсы, футболку. Глянул в окно, перевел взгляд на холодильник, на стол. Есть! Вспомнил слова Сереги, что заходила Аня. Значит, пили чай и должны остаться пряники-пироженки. Более того, Серега жил в одной комнате с Юрой Шако, подрабатывавшим сторожем в той же конторе, что и я. Затеплилась надежда, что Юра знает подробности моего увольнения. Например, выходное пособие или зарплата за пять смен, честно отдежуренных в июне.

Ничего обнадеживающего не услышал. Приговор был прост как топор палача  – с работы тупо выперли. Юрок, только вернувшийся с дежурства, предупредил: «Если там появишься, Пашка из тебя котлету сделает и под плинтус запинает. Не ходи. Я бы не рискнул.»