22 июня 1993г.
вторник
12-40
После обильного обеда почувствовал себя чрезвычайно, безмерно довольным не червем, но человеком. Тело налилось самоуверенностью. Позвоночный столб распрямился в горделивой осанке. Рот расплылся сытой улыбкой. Из живота выползло:
– Ик. Хорошо.
Жорик имел другое мнение.
– Роман Викторович, кто занимается вашим гардеробом? – ни с того, ни с сего озадачил он меня.
– Матушка в основном. А что?
– Нет у матушки вкуса. Совсем! От слова «нихуя!» Вспоминаю наряды, висящие в платяном шкафу, и понимаю одно. Только без обид, – голос Жорика из учтивого превратился в менторский. – Мамаша ваша предпочитает одежду, на которой грязь незаметна. А это не хорошо. Низкий стиль. Ты случайно уголь по ночам не грузишь?
– Нет.
– Почему другие должны думать, что грузишь? Надо заняться твоим видом, раз ты не кочегар и не плотник. Кстати, о родных и близких. Когда на родину собираешься?
– Не знаю, – пожал я плечами. – Надо денег заработать на поездку.
– Заработаешь, не сцы. Но не раньше, чем через полгода.
– Согласен.
– В путь! Прошвырнемся по барахолкам. Я тоже поизносился чуток.
Еще бы. Выглядел он хуже некуда. Стократ позорнее, чем я. Если моя одежда – безразмерные джинсы-пирамиды, футболка с рок-концерта и джинсовая куртка были униформой студента технического ВУЗа, то на Жорике болтались натуральные бомжатские тряпки.
Валютные магазины Жора отверг, пояснив: «Знаю этих спекулянтов. Мешочники! Отрывают бирки с китайскими иероглифами, пришивают фирменные лейблы и умножают цену на десять. Мы сами так будем делать... потом… В общем, едем в Лужу, тут недалеко, потом на Ленинградку».
Остатки дня потратили на шоппинг, изрядно поколесив по Москве: шерстили барахолки в Лужниках, Динамо и на ЦСКА, наведывались в ГУМ, ЦУМ и Пассаж.
Потратили кучу денег, времени и нервов, но в итоге купили все, что искали. Вернее, все, что искал Жорик.
Сначала он приобрел себе ярко-красный кашемировый пиджак, три пары брюк, легких, свободного кроя, самый раз на лето, и десяток тонких водолазок всех оттенков серого – от белого до черного. Потом купили мне то же самое, только пиджак оказался густо-синего цвета и вместо водолазок – дюжина шелковых рубашек и десятка три немыслимой пестроты и навороченной узорности галстуков.
Более всего времени потратили на обувь. Мне нашли легкие и удобные итальянские «инспектора» для торжественных случаев, и чуть позже – мокасины для повседневной носки. Жорик с выбором обуви мучился весь день. В десятках мест воротил нос от предлагавшихся моделей и, наконец, под вечер в какой-то лавке нашел то, что искал – заурядные светло-коричневые остроносые полусапожки на высоком каблуке. Примеривая их, Жорик облизывался как кот. Услышав цену, явно взятую с потолка и помноженную на два, он торговаться против обыкновения не стал. Вынул из кармана истончившуюся пачку стодолларовых купюр и небрежно отсчитал продавцу полдесятка. Упреждая дежурное «Спасибо за покупку», с ухмылкой бросил: «А сдачу оставь на чай».
Жорик сразу обулся в полусапожки, а старые башмаки кинул в пакет. Мы вышли на улицу и внимательно оглядели внешний вид друг друга.
– Все пучком! При встрече с подругами цеди небрежно – одеваюсь в «Топмане» на Оксфорд-стрит. Подвоха не заметят, – дал совет довольный лоснящийся Жорик, отряхивая с моей синей спины невидимую пыль. Потом подошел к ближайшей урне и выбросил пакет с прежними башмаками. Вдогонку заключил: «Клинт Иствуд в говнодавах не ходит» и смачно сплюнул.
Такая была у Жоры буржуинская привычка – обновку надевать тут же, а старую вещь выбрасывать с глубокомысленным комментарием. Меня он тоже вынудил распрощаться со старой одеждой. Теперь я сверкал как новогодняя игрушка, не будучи уверенным, что где-то сбоку не болтается этикетка.
– Ничего. За неделю обносишь, станешь красавчиком. А теперь, в общагу! – скомандовал Жорик.
Загрузились в автомобиль и покатили по Садовому кольцу в сторону Варшавки.
Жора, ничем не озабоченный, поминутно крутил головой, то и дело западая на лихих водительниц, мчавшихся мимо: «Гляди, гляди, какая козочка поехала, а! На папиной «девятке» мчится на блядки. Ух, ты, симпапулечка моя лупоглазенькая!»
Я на бестолковый треп не отвлекался. Мой слух ласкала музыка, сочившаяся из магнитолы. На душе легко и покойно.
Еще бы!
Прикинутый как удачливый финансист, сытый и умиротворенный, я катил по Варшавскому шоссе в иномарке. Под боком бархатно мурлыкал «And you’re my love, my sweet, sweet love» задушевнейший Крис Ри. «И счастлив я, ла-лай ла-ла,» – в такт ему подпевала моя беззаботная душа. Состояние счастливого человека, не обремененного даже мыслью о каких-то возможных гримасах бытия, владело от макушки до пят. Никогда прежде не было так хорошо.
«Стоп!» – остановил я себя.
Не так!
Я осознал, что переживал подобное. Чары музыки знакомы. И состояние неги, окутавшее меня, тоже не в новинку. Все это было, было, но когда? Я отродясь не ездил на иномарках. Не испытывал ничего подобного.
Или испытывал?
Помнится, Валера катал на «шестисотом». Нет. Там по-другому. Вот так, один в один по ощущениям, случилось не в тот день. Когда?
Сегодня!
Подобное состояние неги испытал на троллейбусной остановке. Но как? Непонятно.
Полный тревожных дум не заметил, как доехали до общаги. Вылез из машины в лунатическом состоянии и, не имея сил переварить происшедший казус, не сознавая, что делаю, направился к столовой.
– Эй, Ботвинник, тебе в другую сторону, – проорал Жорик. – Собирай вещички и упаковывайся. Ау, товарищ Басов! Не забудьте! Завтра в восемь переезжаем на квартиру.
Обдав выхлопом, развернулся и был таков, а я моментально пришел в себя. Муть в голове, вызванная необъяснимым наваждением, исчезла, оставив неприятный осадок: «Что потом?»
Не найдя ответа, я поднялся в комнату и за час с лишним собрал в настольную кучу тетрадки, конспекты и прочее. К девяти вечера упаковал небогатое хозяйство в три коробки. К десяти окончательно пришел в себя и взбодрился. Ровно в двадцать два тридцать меня позвали расписать пулю друзья-товарищи. Святое дело!
Позабыв о приключившейся напасти до трех утра объявлял «Здесь», «Пас», «Вист», приговаривал «Кто играет шесть бубЁн, тот бывает наказАн», радовался чужим взяткам на мизере и грустил, отжирая на распасах. Проиграл немного, около двухсот рублей. Перед сном вспомнил, что лауреат Нобелевской премии академик Басов закончил МИФИ и...
... я уснул.