Я утонул в отчаянии, погрузился на самое дно. Сколько времени там пребывал – не помню. Кажется, долго, очень долго, невыносимо долго. Разбив мозги, иссушив запас жидкости в глазах, встал и огляделся. Камера три метра на два. Под потолком, нависавшим круглым сводом, стояли три шершавые стены без окон и на месте четвертой – стальная решетка, толстенные прутья которой гарантировали долгое пребывание здесь.
Я покарябал пальцами пол, твердый как дерево, вздохнул: «Подкоп невозможен». Прильнул к решетке и стал вглядываться в коридор, ища спасение снаружи. Сам спастись не мог.
Наивно и глупо рассчитывать на помощь извне, но что я мог поделать? Нельзя придумать более отчаянного положения. Я пребывал в пустом подвале возвышавшегося над пустыней шара.
Когда бродил по пескам, отчаяние тоже посещало меня, но существовала иллюзия свободы. Я мог пойти туда, мог пойти сюда, мог лежать и на все плевать. Я мог передвигаться или не передвигаться. У меня был выбор. Хотя, в сущности, и там находился в западне, в клетке, большой, без стен и решеток, но клетке.
Да, безумный мир, в котором я оказался, клеткой и был. Но, странствуя по пескам и камням, я не переживал, что лишен привычного уклада. Меня окружали происшествия, приключения, видения, и надо признать, в любой момент была возможность встать и отойти. Там существовала иллюзия выбора. В камере такой иллюзии нет, все однозначно: сиди на полу и подыхай от жажды, голода и тоски, успев перед смертью уяснить, что свобода – ничто, пшик, самообманка. Всего лишь иллюзия выбора и не более. Чем больше сможешь вообразить вариантов, тем более свободным кажешься. В моей клетке вариантов никаких. Двенадцать кубометров доступного пространства не оставляли места для иллюзий. Каким бы буйным воображение не было, оно обречено на созерцание тюремных стен. Собственно, моя предыдущая жизнь по большому счету являлась таковым созерцанием. Только там к казематным стенам убогого существования были пришпилены веселые картинки окружающего мира. Здесь смысл существования обнажился в полной мере, и надо что-то с этим делать. Покончить раз и навсегда?
Взорвать гранату? Это мысль! Господи, как это пошло, самоубиваться в убогом подвале, но что я могу поделать?
Хрустнул песок под чьими-то ногами, лязгнул замок, и со скрипом распахнулась решетка.
– Здесь не поминают имя Божье и самоубийство запрещено. Здесь страдают без слов, – тихо и зловеще прозвучали слова из ниоткуда. Голос показался баритоном, много раз слышимым ранее. Его хозяин объяснял несуразности, происходившие вокруг.
Дверь открылась. Я встал и в три шага вышел из камеры. Узкий проход, ряды пустых камер по бокам, низкие своды.
– Следуй за мной, – сказало нечто, и пошаркивание невидимых шагов стало удаляться от меня. Отогнав мысль «как следовать за тем, чего не видишь?», я пошел за звуком, шаркающим впереди. Мы прошли до конца коридора. Там нас ждал открытый лифт. Следуя за шуршанием, я зашел внутрь. Створки лифта сомкнулись. Я огляделся и в четырех зеркалах, огромных, с пола до потолка, обнаружил свой взгляд. За взглядом отражался опять я в полный рост, но миллионы раз умноженный с четырех сторон. Никого в лифте кроме меня не было. Тем временем подъем прекратился, и в воздухе прозвучало:
– Вот место твоих страданий.
Дверь лифта распахнулась. Я вошел в большую комнату, наполненную чудным голубоватым светом, и остановился. Дверь лифта закрылась.