Ближе к полуночи загрузился информацией без меры.

Мамон, оказывается, часть своих талантов направил в законное русло и превратился в честного предпринимателя. Он владел несчетным количеством торговых точек, осуществлял экспортно-импортные операции, налаживал производство товаров народного потребления, значился участником внешне-экономической деятельности, являлся ответственным землепользователем, оказывал услуги населению, предоставлял спонсорскую помощь и бог знает что еще. Какой-то экономический спрут, а не уголовник среднего пошиба. Может, ошибка закралась в мои представления?

Нет. Ошибки быть не могло. Фамилия директора на большинстве бумаг была мне знакома. В своих телефонных разговорах Мамон часто отдавал собеседникам указания:» Тимохин сделает то, подпишет се, оформит это… Потом Тимохин съездит туда, подъедет сюда.» Оказалось, господин Тимохин был не мальчиком на побегушках, а Генеральным директором некоего АООТ с мудреным названием «Коммерческо-производственное научное объединение «Ростехпроминфокомплект». У меня чуть глаза на лоб не вылезли от такой мудрености.

Когда же я добрался до платежных поручений, подколотых в отдельную папочку, глаза мои точно выбрались из указанных природой пределов. Получателем каждого второго валютного перевода была какая-то контора под названием «ТИСТ», имевшая счет – внимание! – в банке «Хайдеманн». Я чуть не подавился собственной слюной от удивления, но быстро пришел в себя. Ничего удивительного. Чем Анечка хуже меня? Она тоже могла знать от Ханса о существовании этого замечательного финансового учреждения и – бабскую болтливость никто не отменял – поделиться сокровенным знанием с Мамоном. Логично. Я взял со стола калькулятор и прошелся по суммам, отправленным в Голландию за последний месяц. Получилось что-то около пяти миллионов долларов. Хорошо работают. Похоже, что «Хайдеманн» был первым банком в длинной цепочке отмыва. Или не был? Может, я ошибаюсь?

Однозначно, избыток информации приводит к сомнениям. Надо быть проще.

Я решил быть простым и понятным. Выйдя в коридор, взял в руки урну и кинул ее в стеклянную дверь, за которой была лестница. Раздался грохот осыпающегося стекла и шорох легкого недоумения внизу. Вскоре на усеянных осколками ступенях появился человек с ружьем. Я просто, без затей выстрелил ему в бедро и приказал лечь на пол. Потом по моей команде он моими же наручниками приковал себя к лестничным перилам и принял упор лежа. Похоже, что до утра. Я кинул ему бинт, чтобы было чем себя занять и не думать о всяких глупостях, вроде “Как избавиться от наручников” или “Какие сигналы и каким образом подавать в милицию”. Потом посоветовал ему лежать и помалкивать. Все равно крики услышу только я. Причем, в этом случае мое настроение может настолько ухудшиться, что ни один врач не понадобится, только судмедэксперт и паталогоанатом.

С пушкой наперевес я быстро спустился вниз на первый этаж и никого в пустом коридоре не обнаружил. “Куда подевались еще двое? Залегли в засаде? Так мы не договаривались,” – вместе с появлением в голове разумных мыслей до ушей донеслись звуки непонятной возни. Их источником была комната отдыха. Я рванул к комнате, пнул по двери ногой, руки с пистолетом вскинул на уровень плеч и… увидел трех голых девчонок с двумя голыми ниже пояса охранниками. Руки охранников путались в рукавах надеваемых кителей и нервно трепыхались за спинами. “Всем лечь на пол,” – тихо и внятно сказал я.

Граждане повиновались. Я осмотрел комнату. На столе стояли бутылка шампанского, три бутылки водки и немного закуски. Тару на полу опознать не получилось. Больший интерес представляло еще одно ружье, прислоненное к топчану. Я взял его в руку и подумал, что с наручниками просчитался. У меня оставалось только две пары. Я никак не мог предположить, что офис охраняетя веселой компанией.

По моей команде охранники завели руки за спины и приковали себя к батарее отопления. Один из них попытался было взбрыкнуть, но был успокоен ударом по голове. Потом я заклеил их рты скотчем и долго прикидывал, куда девать трех малолеток, сопливых и нетрезвых. С некоторой задержкой умная мысль в голову все-таки пришла. Девчонкам, дрожавшим то ли от холода, то ли от страха, и, похоже, трезвевшим, я приказал взять по бутылке водки. За пару минут половина содержимого бутылок перекочевало в их желудки. Перекочевало без закуски, в чем заключалась соль варварского замысла. С эскортом из трех икающих девиц я поднялся на второй этаж и ногой высадил дверь в Мамоновский кабинет.

Где?

Где? Где же моя черноглазая, где…

Насвистывая нехитрый мотивчик, я оглядел кабинет. Против ожидания рабочее место Мамона оказалось уютным и богатым. В кадках зеленели фикусы. В углу журчала замечательная копия водопада Сан-Анхель. Стильная мебель вызывала из памяти слово “неоконсерватизм”. На стенах висели картины а-ля рюсс, сплошной Шишкин в сосновом лесу. Я загнал девчонок на диван и принялся срывать со стен картины и гобелены. Потайной несгораемый шкафчик был обнаружен там, где ему полагалось быть обнаруженным, в стене за письменным столом. Никелированное подобие сейфа хранило в своем чреве ключ к восьми миллионам долларов. Перспективы открывались очень волнительные.

Я глянул на девчонок, разместившихся на широком кожаном диване, как курочки на жердочке. Подтянув коленки к подбородками, он дрожали, глядели испуганно на меня и на глазах пьянели. Об этом свидетельствовали замедленные движения конечностей и полное отсутствие координации, как таковой. Я вдруг явственно, грубо и зримо почувствовал, что давно не имел близости с дамой, а тут вот сразу три… Стоять! Мне еще нет пятидесяти, чтобы засматриваться на пятнадцатилетних. Я в момент утихомирил разволновавшуюся плоть и быстро сбегал на третий этаж за сумкой. По дороге проконтролировал поведение раненого охранника. Оно было примерным, нога бинтовалась не то чтобы ловко, но уверенно.

Вернувшись в кабинет, я разложил на столе инструменты и принялся за работу. Для квалифицированного взломщика вскрытие Мамоновского сейфа было бы скорее развлечением, чем трудом. Старина Хайнрих управился бы с этим никелем за пару минут. Я же провозился больше часа. В конце концов раскурочил дверцу, распахнул ее и…

И что?

Ничего. Три тысячи условных единиц, стопка рублей в два пальца толщиной и какие-то бумаги. Печати не было. Пароля тоже. Незадача.

Все содержимое сейфа я закинул в сумку и приступил к обыску письменного стола. Там тоже ничего интересного не оказалось. Я вне себя от ярости перевернул стол, разбудил подзатыльниками девчонок, скинул их с дивана на пол, потом разворошил со злости всю мебель в кабинете, расколошматил вдрызг и был таков. Довольный удалился под звуки, издаваемые блюющими девчатами.

Добежав до Феди, я, перегазовывая и пробуксовывая, очень нервно поехал в Нагатино отсыпаться перед штурмом Мамоновской дачи. Похоже, печать с паролем, если они вообще существовали в природе, хранились там, под подушкой. Больше негде.

Я отдал Виолетте триста долларов и усадил на стул перед собой. Сам расположился на диване, приготовившись выслушать очередную невеселую историю. При общении с проститутками я позволял себе только два типа поведения. Либо становился козлом, который сразу волок мясо в койку, либо изображал задушевного друга, кивал головой, молчал и входил в положение. Положение было, как правило, одним и тем же – нехорошим и тяжким. Горькая доля толкнула тонкую ранимую душу на панель, занимается она этим всего два месяца и так далее с незначительными вариациями.

– Как зовут? – спросил я подругу.

– Виолетта.

– Рассказывай, – сказал я.

– Чего?

– Чего хочешь. У меня времени вагон.

– А трахаться не будем, что ли?

– Пока не хочется. Давай рассказывай.

Я в сто первый раз выслушал хорошо заученный рассказ о первом курсе института, который бросила, о проблемах на малой родине, которую покинула, об оказываемой помощи старикам-родителям и брату-инвалиду, которые ничего о ее роде занятий не знают, о наглых ментах, которые вымогают деньги, и злых бандитах, которые не платят… или наоборот, внимания не обратил… От сочинений гамбургских проституток ее история отличался специфическими, чисто российскими деталями.

Вскоре, не лишенная сметки Виолетта замолкла. Похоже, обратила внимание на выражение моего лица и напрямик спросила:

– Зачем снял?

– Хочешь пять штук грина поиметь?

– Хочу.

– Тогда утром обсудим. Что-то в сон потянуло. Пойду посплю.

– Мне здесь оставаться?

– Как хочешь. Можем утром созвониться. Только имей ввиду, домой я тебя не повезу.

– Тогда остаюсь.

– Белье в шкафу. Спокойной ночи. – Я встал и пошел в ванную чистить зубы.

Елозя щеткой по зубам, я сам себе объявил благодарность за то, что первое общение с будущей компаньонкой прошло без сучка и задоринки. Проститутки в большинстве своем народ был нервный и щепетильный, обхождения требовал особого. Весь опыт общения с ними показывал, что нет разницы между женщиной продажной и непродажной. Проститутка могла быть верной и преданной, ласковой и нежной, скромной и недоступной, но при одном условии. При условии, что партнер ничего не знает об ее активной половой деятельности. К сожалению, я знал, что Вета знает, что я знаю. Нужно было исправлять создавшийся перекос в отношениях, так как компаньон, ведущий себя как последняя блядь – это не есть хорошо. Такой хоккей нам не нужен. Только друг, товарищ и брат в одном лице мог помочь разжиться восемью лимонами. На эту роль Вета подходила как никто другой. Умна, стервозна, до денег охоча. Родись она мужиком, была бы рейнджером вроде меня, вооруженным и очень опасным.

Я вернулся в комнату, расстелил белье и залег под одеяло. Прежде чем погрузиться в теплую берлогу сна, пропустил через голову еще пару-тройку мыслишек.

Первая – не расслабляться. Виолетте только предстоит узнать, что я не делю женщин на категории. Дам продажных, непродажных, дающих и динамящих я не знал. Все женщины существовали для меня как внекатегорийное понятие – Она, Единственная.

Вторая мысль. Виолетта, ясно с первого взгляда, всех мужиков считала быдлом и классифицировала их очень просто – богатое быдло, способное заплатить за нее, и нищее быдло, ни на что не способное. Нормальный взгляд нормальной проститутки на взаимоотношение полов. Подобный взгляд мне лично не мешал, но мог помешать делу.

Поэтому, третья мысль. В интересах дела я должен был стать для Виолетты исключением, превратиться в стовосьмидесятидевятисантиметровое облако в штанах “Дизель”. Доказывать своим достойным поведением, что она есть обычная женщина, привлекательная и приятная, со своей жизнью и судьбой. И нам не быть ближайшие дни друг без друга.