Бледноголубого цвета потолок больничной палаты я изучил основательно. Его география была незамысловата до безобразия. Три пупырышка, составлявшие равнобедренный треугольник, и одна ажурная, почти незаметная трещинка – вот все, что выпало мне для исследования. Также в качестве развлечения фигурировал журнал «Американ Сайнс» на прикроватной тумбочке, то еще чтиво. Я чуть не озверел с тоски.

Да. Так и сказал Романычу, пришедшему навестить меня:

– Ответственно заявляю: с сего дня становлюсь врагом монохромных потолков.

– Чего, чего?

– Монохромных, значит одного цвета. Понял, старый хрыч?

– Ну.

– Как вернусь в номер, раскрашу потолки в цвета солнечного спектра.

– Слушай, Ковбой. Ты тут мозги не крути птичьими разговорами. У меня для тебя новость.

– Какая?

– Твою киску Старый Вилли нашел.

– Какую еще киску?

– Забыл, что ли? Из-за которой тебя подстрелили.

– Да?!.. – с меня моментально спала тоска. Я протер глаза и внимательно всмотрелся в Романыча. Может, бредит по пьяни? Нет. Трезв. Сидит в белом халатике напротив меня, улыбается.

– Где нашел?

– Напротив старого маяка. Все, как полагается. К ногам камень привязан, болтается, бедняжка… Ты же знаешь, там подводное течение очень сильное…

– Какое течение, какой камень?

– Ну это… Ей к ногам камень привязали и сбросили за борт. Так вот, считай неделю она там рыб кормит. Только по купальнику узнали. Да ты не беспокойся, мы не стали трогать. Вот выздоровеешь, наденешь акваланг и сплаваешь сам, навестишь. Ох. Как красивая баба, так обязательно происшествие.

Романыч зажмурился от удовольствия. Судя по шрамам, на долю старого барбоса выпало немало приключений, связанных с красотками. Похоже, он сейчас начнет вспоминать одну из своих бесконечных историй.

– Так вот, Ковбой. После первой ходки это было. Откинулся я с кичмана весь на понтах…

Конечно, старикан говорил по-другому. Но как еще перевести на русский гремучую испано-англо-непонятно-какую смесь, с помощью которой он изъяснялся? То-то.

Я устроился на своем больничном ложе поудобней, чтобы иметь возможность выслушать очередную байку Романыча в полном комфорте. Увы, открылась дверь и в палату вошла медсестра. Она грохнула металлическим судном по столу и, не успел звон сойти на нет, рявкнула на Романыча, мол, больному нужен покой, нечего тут балясничать, позвольте вам выкатиться вон! Старик недовольно встопорщил усища, покряхтел и приложил свою ладонь к моей макушке:

– Ладно, Ковбой. В следующий раз расскажу, только напомни. Давай выздоравливай и поскорее отсюда сматывай. А то подохнешь тут, доведут до ручки докторишки хреновы. Адьес, амиго.

Романыч был таков.

Я почесал голову и вспомнил одну мелкую подробность из ночной битвы за Аню. Глазенки мужика, которому я откручивал башку у входа в бунгало. Вспомнил, скорее, не глазенки, а их тоскливо-удивленно-испуганное выражение. Точь-в-точь как у автоматчика, которому я вспарывал брюхо в пьяном бреду месяц назад. Хм… Глаза тоже, кажется, были точь-в-точь. И остальное… Во сне я закрывал веки мужику, который явился вскоре наяву. Да. Фантом из бреда превратился в реального человека. Я хорошо помнил нос с горбинкой, впалые щеки, трехдневную щетину на них, тяжелые складки у рта, подбородок… Нет, подбородок я не помнил. Но все остальное! Все было похоже. Или непохоже?

Черт!

Некстати разболелась голова. Напрягать память было лень, и я привычно потянул руку к опостылевшему чтиву на тумбочке… Оп! В руке откуда ни возьмись оказался «Хастлер». Не иначе Романыч о душевном здоровье друга позаботился. Соображает!

Так-с. Что новенького? Полистаем, почитаем…

В шесть утра, не поверите, девственную тишину моего номера распороло истошное верещанье Рамоновского будильника, впервые за год. Я вскочил с кровати… нет, я медленно встал… опять вру, я поворочался на кровати… Если честно, я еле-еле, с большим трудом приоткрыл глаз, рассмотрел циферблат и уснул. Только в полдень я поднялся с кровати и самым разгильдяйским образом потратил оставшееся до ночи время на размышления. Я неприкаянный бродил по отелю и никакого внимания на окружающую действительность не обращал. Я силой мысли уносился далеко в небо и там разворачивал в боевые порядки войска. Весь небосвод оказался глубоко эшелонирован. Первая линия наступления – подъем в шесть утра. Вторая линия – часовой кросс. Третья линия…

Я объявил самому себе войну и в голове набрасывал план боевых действий под названием «Режим». Слово, короткое и емкое, как приказ, за неисполнение которого – смерть!

Со следующего утра я пошел в атаку на свою лень. Раненько утречком, когда нежное карибское солнышко только-только показывало первые робкие лучики, розовенькие, тепленькие, слабенькие… Так вот, с самого ранья я тащил свою толстую задницу на пляж и легкой трусцой отмерял километр за километром. Я эдаким Мозесом Кептануи бегал по полосе между пальмами и прибоем в течение шестидесяти минут. Я неутомимо месил ногами вязкий пляжный песок. Я истекал потом, ноженьки гудели будто телеграфные столбики, серенькие глазки плакали, а в ушках клокотал мотивчик «I was made for loving you, baby». Это я киску свою вспоминал вместе с группой «KISS». Вспоминал и плакал. Жалко было Анечку и самого себя. Единственным светлым пятном в эти иезуитские утра было понимание того, что подкожный жир сгорает во время бега по песочку так, как и должно сгорать: быстро и уверенно.

После пробежек я на полусогнутых доползал до столика в ресторане и приходил, обливаясь потом, в себя. Потом кушал пудинг, выпивал стаканчик апельсинового сока и, имея на то веские основания, брел загорать. Разглядывал девиц, радовался жизни, размышлял и даже, не побоюсь этого слова, философствовал. Все вышеуказанные действия производились на моем законном лежаке, том самом.

В день я рожал по одной философской сентенции. Выглядели они приблизительно так: Жизнь угловата, когда ты округл…

Родив в умственных муках очередную белиберду и таким образом приблизив долгожданное время обеда я – кремень, гвозди бы делать из таких! – шел не в ресторан, а в обратную сторону. Там, в обратной стороне, в укромном уголке под пальмами мою силу воли ждало испытание номер два: тысяча отжиманий в четыре захода. Отличная нагрузка на руки и брюшной пресс.

Пропыхтев в неестественной позе (кавалер без дамы) с полчаса, я заслуживал наконец покой и негу. Ежедневная норма нагрузок на этом заканчивалась. Разработку отдельных групп мышц и прочую атлетическую ерунду я оставлял на потом. Мне всего-то нужно было вес согнать, чтобы в следующий раз громилы толстяком не называли, а любовались мускулистым загорелым телом.

Вечером, после перенесенных физических нагрузок, дамы меня интересовали постольку-поскольку. Я был инертен и пассивен. Единственное желание обуревало меня: залечь пораньше в своем номере и тихо, спокойно отбиться. Отбиться, чтобы, не растрачивая ночь на пустяки, проснуться бодрым. Проснуться бодрым, чтобы быть готовым к труду и обороне. Будь готов! Всегда готов! Спать, спать, спать…

С такими благочестивыми думами я засыпал пять-шесть раз в неделю. Семь из семи выбивать не удавалось, потому что иногда с ночным отдыхом я пролетал, попадался в расставленные силки. Среди отдыхающего контингента случались выдающиеся специалистки по охмуряжу, и время от времени мне приходилось кувыркаться в чужой кровати до утра. Но – оцените силу духа! – с утра я все равно наматывал на пляже километры. Пусть даже за ночь не одна мегакалория была сожжена. В такие дни я гордился собой. Было за что.