Органы правопорядка в России не уважают, впрочем как и на Западе. Их сторонятся и всячески стараются общих дел с ними не иметь. Это было мне на руку. В Гамбурге фокусы с тотальным мордобоем, выкручиванием конечностей и шантажом вряд ли прошли. Там полицай – тот же самый госслужащий, которого теоретически можно затаскать по судам. Поэтому, начни он в приватной беседе беззастенчиво выбивать челюсти и задавать глупые вопросы, подобное поведение покажется подозрительным. Но Подмосковье – это вам не Рейн-Вестфаллия. Здесь настоящий служитель закона – крепкий мужик с пудовыми кулаками, готовый зашибить любого в один момент. В массовом сознании только здоровый дядька Жеглов способен справиться с бандитами. А субтильных комсомольцев Шараповых надо немедленно отправлять в консерваторию доучиваться музыке, чтоб не путались под ногами настоящих сыскарей. Поэтому, когда Бармалей в униформе начинает крушить все подряд налево и направо, то вызывает у граждан сочувственное и даже радостное понимание – на работе человек горит, жуликов ловит без сна и покоя. Такая вот служба у человека, такая профессия.

В общем, упер я не в меру упитанного Миху мордой в пол, железными пальцами схватив складки жира на его загривке. Потом повторил всю легенду, рассказанную Сергею.

– Надо к Мефодию идти, – сразу раскололся Михаил, поставщик спирта для Сережиного бизнеса, и по совместительству научный сотрудник НИИФарма.

– Кто такой Мефодий? – сурово спросил я его и подумал, что если дела и дальше так пойдут, придется мне перевести в упор лежа все кущинское население.

– Чувак один. Я с ним работаю. Он всех знает.

– Где он сейчас?

– В НИИФарме.

Я посмотрел на часы. Двадцать один пятнадцать. Подвох?

– Чего он там делает в такое время?

– Это ты его сам спросишь.

Я спросил. Любезно и по-дружески, не размахивая ногами и кулаками, а усевшись в ободранное кресло напротив очкастого, щуплого пацана со странным именем. Запугивать такого – грех.

– Дома делать нечего. Вот сижу здесь, для дисера данные кропаю, – спокойно ответил мне Мефодий и кивнул головой на покрывшийся звездной пылью монитор компьютера.

– Мне сказали, что ты всех местных знаешь. Кто здесь ширевом забавляется?

Мефодий глянул на меня поверх очков, перевел взгляд на Михаила, стоявшего понуро у двери и, чуток помолчав, выдал:

– Ребят закладывать не буду, но, кажется, они работают на Мамона.

Я повернулся к Михаилу:

– Где Мамон живет, знаешь?

– Конечно. Его любая собака знает.

Это радует. Я достал из кармана присланный Хансом факс и показал Мефодию формулу..

– Вот это стряпают?

– Да. Хотя это вчерашний день, – Мефодию достаточно было только бегло глянуть на формулу. – Если цепочку чуть удлинить, получится штука посильнее «Фауста» Гете. Джинна из бутылки получишь.

Есть!

– Мефодий, посиди пока здесь.

Я вышел из комнаты вместе с прихваченным под руку Михой:

– Слушай меня внимательно, друг мой ситный. Завтра вечером Мамона будет брать спецназ. Что останется от его дачи, можешь представить. Если ты по природной глупости вздумаешь предупредить его о заварушке, то во-первых, сядешь за спиртовую деятельность лет на семь, а во-вторых, срок этот отсидишь совсем чуть-чуть. Я расскажу Мамону, кто вывел меня на него и по чьей милости его дача превратилась в обгорелую рухлядь. Мамон, будь уверен, из-под земли тебя достанет и туда же потом отправит. С пером в боку. А если завтра все пройдет успешно, будешь гнать свою отраву дальше. Мне ваша самодеятельность до фени. Твое благополучие зависит теперь только от моего молчания. Ну как? Молчать будем?

– Будем.

– Проваливай. А я с Мефодием еще разберусь.

Миха исчез пустынным гулким коридором, а я вернулся к Мефодию и поговорил с ним за жисть часок-другой. Потом совершил увлекательную экскурсию по коридорам института. Очень познавательную. После экскурсии я пару часов провел в обществе изоленты, проводов, паяльника и канифоли с припоем. Только под утро я очень-очень тепло распро­щался с молодым титаном науки. Вернулся под сень Магды.

Трезвон будильника, наглый, хамский, душу выматывающий, был гораздо приятней ранних подъемов, устраиваемых Магдой. Я поворочался в кровати, почесал макушку, потом бросил взгляд на циферблат. Точно, как задумывал: десять ноль-ноль. Пора вставать. Меня ждут большие дела. Очень большие. Но сначала надо совершить один телефонный звонок по номеру… Хм. Куда же подевался мой блокнот? Вчера утром я положил его на стул, потом уехал в Кущино, приехал в четыре ночи, ничего руками не трогал, только побрился и лег спать. А теперь его нет. Странно.

– Эй, Магда, ты мой блокнот не видела?

– Не знаю, возле телефона что-то валяется, посмотри.

Действительно, блокнотик лежал на тумбочке у телефонного аппарата. Странно. Я его не мог здесь оставить. А, может быть, и мог…

Я позвонил Миле на работу и, выслушав два десятка тягучих длинных гудков, сообразил: «Суббота! Выходной». Делать нечего, набрал ее домашний номер и (не люблю расставания!):

– Привет, Милок.

– Тебе кого? – испитый мужской бас выбил меня из сентиментальной колеи. Ну вот, только настроишься на приятную беседу, сразу натыкаешься на грубого мужика.

– Э… Милу можно позвать к телефону?

– Нет таких. – Мужик повесил трубку.

Грубиян и хам.

Я посмотрел на дисплейчик телефонного аппарата. Вроде, верный номер набрал. Ага. Надо две последние цифры местами поменять…

– Алло.

– Сашка?

– Узнала? Очень рад. – Я подумал: «Чего бы еще сказать?». Возникла неприятная, нескладная пауза, прервать которую я не мог, не мог, не мог. Вывел меня из себя тот алкаш. Вроде бы прошел секундный испуг: «Наткнулся на мужа! Незадача!» Вроде бы снова все в порядке, все нор­мально, но от заранее заготовленных душевных теплых слов в голове остались лишь беспорядок и хлам. Что сказать-то?

– Знаешь, Милок. Я сегодня вечером отчаливаю.

– Как? Совсем?

– Ну, может, через пару-тройку недель вернусь. Не переживай.

– Ты хоть попрощаешься со мной?

– Вообще-то я сейчас пытаюсь это сделать. В общем, не скучай. Веди себя лапочкой и жди меня.

С того конца провода раздалось какое-то шебуршание, потом послышались всхлипы, шмыгание носом.

– Ну-ну-ну, Милок. Ты, что? Еще увидимся.

Не то, совсем не то. Грубо как-то все получается, нехорошо. Не так я хотел с ней поговорить, помягче, понежней надо было. Но какой смысл сейчас рассуждать о сделанном? Надо говорить, говорить, говорить, а слов нет. Только одно:

– Пока.

Я повесил трубку и подумал, что если б можно было вернуться назад на одну минуту, снова набрать телефон Милы и сказать всего два слова: «Люблю. Жди», может быть тогда не чувствовал бы себя таким козлом. Впрочем… Я глянул на часы. До встречи с Михой, если не продинамит, оставалось два часа. Времени оставалось в обрез. Я выскочил из комнаты и столкнулся нос к носу с Магдой:

– Подслушиваем, милая?

– Сдался ты мне. У меня звонок срочный, а ты как баба базаришь полчаса.

– На себя посмотри, – дал я ей ценный совет, а про себя заметил, что будь она поумней, додумалась бы до более незаметного способа подслушивания. Например, через параллельный аппарат или… Развить мысль дальше времени не было. Я быстро собрался, выскочил на улицу, загрузился в машину и помчался в Кущино. Миха, меня дожидаясь, запросто мог околеть на суровом морозе.