«Сделал дело, слезай с тела» – кажется, так говаривали в мою бытность комсомольцем. Что же, право на отдых я получил.

Ужасно довольный собой, я добрался до телефонной будки. Поковырялся в блокнотике, потом набрал номер Милкиного рабочего телефона. Дождавшись появления на том конце провода томного «Алло», я запросто сказал:

– Здравствуй, милая. Вновь хочу тебя увидеть неглиже.

Трубка фыркнула, хрюкнула и человечьим голосом сказала:

– Вам кого?

– Ой, пардон муа. Людмилу можно?

– Можно, – тот конец провода поинтриговал шумом непонятной возни и хихиканьем, после чего я наконец услышал Милкин голос:

– Сашка, ты?

– Я.

– Откуда звонишь?

– Честно говоря, не знаю. Но могу заверить, что на Красную площадь это не похоже.

– Ну, ладно. Когда сможешь быть на «Калужской «?

– Где это? И зачем?

– Я живу там.

– Понятно. Буду, наверное, через час.

– Давай. Встречаемся в центре зала.

Через час я был на «Калужской «.

Через два часа разглядывал Милкины офорты на стенах ее двухкомнатной квартиры.

Через три часа лежал в кровати и гладил ее каштановые волосы, разметав­шиеся по моей груди. Настроение было препаршивейшим.

Людмила, Милочка, Милок.

Зачем судьба столкнула нас вчера? Чтобы сейчас я лежал рядом, тупо желая выкурить сигарету, несмотря на то, что шесть лет как бросил? Чтобы подыхал от жалости к своей бывшей подружке, заслуживавшей совсем не этого?

Таких девчонок, как Милок, в Европе нет. В Москве, думаю, водится пара-тройка, да по России, может, десяток-другой бродит. И все. Штучный товар, моя не пальцем деланная подружка. Сколько помнил, с первого класса, Милочка бурлила творческими идеями. Будучи октябренком, она пописывала бойкие стишата в стенгазету, эдакие ехидные трам-тарарамки про немытые ладошки и двойки в дневнике. В красногалстучном возрасте она увлеклась малеванием маслом и десятками штамповала пейзажики, натюрмортики и красноухие портреты одноклассников. Прием в комсомолию ознаме­новался разворотом Милочкиных увлечений в сторону «Поворотов», «Каракумов» и прочих «Кто виноват?». Был сколочен школьный ВИА с названием «Горячие сердца», в котором выдавала крутые соляки на ионике девочка-мечта Людмила Прекрасная. Поздними же вечерами, когда звезды сигали с неба на головы влюбленных парочек, Мила прогуливалась со мной по бульварам и тихим мерным голосом наизусть декла­ми­ровала только что законченную повесть «Галактика ждет». Какую-то выспренную заумь вываливала она на мою пустую голову. Я же, нежно облапив ее талию, сражался со своим ураганным либидо, и терзалось мое тело страхом и желанием, желанием и страхом.

Чудесными были б школьные годы, если не муки раннего полового созревания! Ах, десятый класс, десятый класс, мухой пролетевший в наморднике воздержания при свете грандиозных планов подружки! Милка мечтала стать писательницей, обрушить на мир свою умную, чуть ироничную научно-фантастическую прозу «а ля Стругатски Броз», но перед этим – женский бзик, мне совершенно непонят­ный – ей хотелось закончить театральный или медицинский институт. Какой именно – она пока не решила. Ее дела. Я же так далеко не заглядывал, давил прыщи и плакал, стоя у зеркала. Мне как из пушки хотелось трахаться, яйца звенели тетивой хорошего лука, и все-все-все мысли, шнырявшие в моей голове, вились вокруг строй­ных Милкиных ножек, а также – с ума сойти – нежного холмика между ними. В минуты же до предела взведенные я готов был стервятником броситься на любую особу женского пола в возрасте от пятнадцати до пятидесяти и сравнить, наконец, радость и стыд ночного простынепачканья с бурным счастьем обладания чужой плотью.

В конце концов природа взяла свое. Выпускной вечер нежданно-негаданно ознаменовался грандиозной пьянкой на арендованном пароходике, с борта которого планировалось встретить восход солнца над Москвой-рекой. Кто там чего встречал – не знаю. Кажется, бортики использовались только для того, чтобы с них тошнить на головы перепуганных карасей. Я же затащил в какую-то каюту еле стоявшую на ногах Милу, до слез отчаяния запутался в защепках, зажимах и пряжках, а потом просто сорвал с треском ее одежды. Я в сумасшедшей истоме слился с вожделенным телом, сначала ударившим электрическим ознобом, а потом околдовавшим сумасшедшим ритмом любовной механики. Я готов был расплакаться от счастья. Я любил ее. Я жизнь хотел отдать за эти «ах…ах…ой, мамочка…. ах… еще…ах… ах». Мила вынесла меня своим телом на Эверест блаженства, с которого я очень быстро скатился, но не успокоился, снова взял штурмом вершину, и еще, еще. Я всю ночь терзал ее пьяную плоть своей и мечтал умереть за волшебство, стонавшее подо мной.

Утром были слезы, истерика, маленькие кулачки перед носом и ожог пунцового стыда на моих щеках и ушах. Я блуждал взглядом по своим ботинкам, бурчал: «Да успокойся ты», пару раз предложил пожениться… Потом наступил провал в полгода. Провал вместил в себя трудоустройство на завод и двух веселых лимитчиц, по очереди сдававших друг дружке пост в моей кровати. Как бесилась моя маман! Как весело было мне!

Милок тем временем поступила в Первый медицинский, записалась в какой-то театр-студию и деловая, как косяк атлантической сельди, проносилась мимо, не обращая внимания на все мои «Здрасьте» и «Наше вам с кисточкой». Зимой же – услышал Бог мои молитвы – ее отчислили из ВУЗа за неуспеваемость. Она поняла, что ливер чужих внутренностей ее не вдохновляет и Парнас можно штурмовать не только в компании Чехова и Булгакова. Творцы с Таганки, которые в ту пору поражали публику залпами литературных экзерсисов, казались тоже неплохими ребятами. Она с головой погрузилась в дела театральные. Не знаю, кто ей там сделал мозги набекрень, но вскоре она сама позвонила мне домой. Звонок был не телефонный, а непосредственно в дверь. Я опешил.

Милок, весело чирикая, просочилась сквозь меня в квартиру, по-хозяйски расположилась на моей кровати, потом выудила из рюкзачка бутылку красного и предложила распить ее за грядущий дебют. Странное предложение я молча поддержал. Из серванта были извлечены два бокала, которые наполнились рубиновой влагой, опустошились и, дзинкнув, повалились на пол. У меня хоть и позднее зажигание, но увидев, как Мила мечтательно закрыла глаза и откинулась на спину, я тут же стянул с себя штаны и… В общем, случился праздник, который продолжился на следующий день. С той поры все субботы с воскресеньями расцвечивались Милкиным присутствием в радугу. Длилось это до середины мая – срока моего призыва на службу. На мои проводы она почему-то не пришла. Будь я немного потрезвей, повесился бы от обиды и недоумения: как так можно поступать?! Но я был пьян, очень пьян, необы­чайно пьян. Водка в тот вечер лилась рекой, низвергалась Ниагарой в желудки угарных друзей и подружек и там, смешавшись с «Любительской» колбасой и салатом «Оливье», начинала творить такие чудеса! Все, что осталось в моей памяти с того вечера: дым сознания вперемешку с истош­ными воплями под гитару: «Мне форму новую дадут, научат бить из автомата!» и жадными ненасыт­ными поцелуями взасос с Наташкой, с Галькой и еще с какими-то безымянными и податли­выми… Очухался я только на сборном пункте.

Это было семь лет назад.

Сегодняшняя встреча с Людмилой, будто бы всплывший из прошлого жаркий самозабвенный секс, окунули на время в радостную юность, но только на время. Алкоголь выпитого шампанского выветрился из голов, и Мила, хлюпая носом, растирая красные глаза, стала рассказывать, рассказы­вать, рассказывать.

С театром у ней ничего путного не вышло. Годик она побилась с побегушечными ролями, потом плюнула на все и устроилась в НИИ стучать на пиш.машинке, не зря музыкалку по классу фортепиано закончила. В том же НИИ сыскала себе мужа – задумчивого, перспективного, по вечерам романтичного и трогательного. Служил он на должности научного сотруд­ника, работал над чем-то глобальным и лучился гениальностью. Сыграли, как водится, свадебку, и на следующий день куда-то пропала вся его гениальность. До странного быстро померкли лучики нежности и романтичности, освещавшие предсвадебные вечера.

– Ни разу цветы после свадьбы не подарил, – всхлипывала Мила. – Только восьмого марта сунет чахлый букетик и все. Тоже мне, светлый день календаря придумали: праздник полового признака. За кого я вышла? Что за человек? Все время в работе, в работе, в работе. Только и слышишь от него: «Не мешай думать, отойди». Ребенком совсем не занимается, Андрюшка весь на мне висит. У меня голова пухнет от забот: накормить, напоить, обстирать их обоих, а он разляжется на диване, глаза в потолок. Думает. Ребенок, глядя на него, тоже каким-то дауном заторможенным растет. Меня абсолютно не слушает, все делает по-своему. На меня ноль эмоций, доброго слова никогда не услышишь. Что большой бирюком живет, что маленький. Они для меня совсем чужие люди, можешь представить? Я для них только кухарка, посудомойка и прачка, больше никто. Невозможно так жить. Этого попросишь: «Давай сходим куда-нибудь», так один ответ: «Я устал на работе, дай отдохнуть». Зачем такая работа нужна? Он свихнулся уже на ней. Все денег хочет заработать! Смешно! Зараба­тывает какие-то жалкие копейки, а корчит из себя делового, не подступись. Боже мой, что это за жизнь! Одежда вся износилась, заплата на заплате. А этот все мыслью дерзает, пока я на хлебе с молоком выгадываю. Как это все надоело, кто бы знал! И уйти невозможно. Некуда уходить. У моих брат со своей семьей живет, семь человек в двухкомнатной толпятся. Туда как в курятник попадаешь: все кудахчут, суетятся, туда-сюда ходят, только и знаешь к стенке прижиматься. Кошмар, кошмар…

Она еще что-то рассказывала, а я гладил ее волосы и думал: «Во сколько же приходит с работы сумеречный муж?». Ничем помочь Миле я не мог. Вот если б у меня был миллион, купил бы я уютный домик на склоне Альп, поставил бы в самую большую комнату белый рояль и просиживал бы все вечера за ним. Я наигрывал бы ноктюрны Шопена, а рядом, за письменным столом творила бы гениальные романы, повести и эссе, ласковая и доверчивая Л., пытающаяся взвалить на свои хрупкие плечики груз забот о человечестве, о культуре, о нравственности.

Только нет у меня миллиона. И играть на рояле я не умею. И кто такой Шопен – представляю с трудом.

Единственное, что я могу – это поставить перед собой цель и медленно подбираться к ней. Цель простая: заработать пятьсот тысяч марок и укатить подальше от Ханса куда-нибудь на Барбадос. Купить там трехэтажный отель на побережье и доживать денечки, сидя в шезлонге с коктейлем в руке и глядя на набегающую волну. Мечта. Эх…

– А ты как живешь, Сашка?

– А?…

– Как живешь?

– Нормально.

– Слушай, забери меня в Германию.

– Чего ты там делать будешь?

– Тебе помогать.

«Банки чистить и от полиции отстреливаться,» – подумал я и пожал плечами:

– Сложно это.

– Я больше не могу так жить. Помоги мне, Саш.

– Помогу.

Жаркий день начался с мороза в минус двадцать пять градусов.

Бр-р-р. Давненько так не мерз.

За два часа я домчался до Кущина, поколесил по столице химиндустрии и, увы, ничего не высмотрел.

Чуток призадумавшись над непрухой, решил припарковать Вову на ближайшей стоянке, дабы рассмотреть местные достопримечательности спешившись. Городок оказался мелким, состоящим из десятка направлений с пятиэтажками, одной центральной площади, увенчанной кубом горсовета, и большого количества пустырей, лишенных подъездных путей. За каждым пустырем, насколько хватало зрения, простирались скопища каких-то построек. К постройкам гордое звание «Дача» никак не клеилось. Сомнительно, чтобы в одном из этих дощатых сарайчиков золоторукие Левши с быстрыми разумом Невтонами колдовали над пробирками и мензурками, химичили адские смеси и разливали их по ампулам емкостью 10 мл, как указано Хансом. Очень сомнительно.

Истоптав Кущинские переулки с закоулками, я в конце концов уперся носом в мощный, тор­жественный, фундаментальный забор. За забором надменно возвышалось помпезное желтостен­ное здание. НИИФарм. С него утром я начал поиски дачи. К нему в середине дня вернулся без резуль­тата.

Может его взорвать? На одно крыло взрывчатки хватит. Если сегодня Мороз Иваныч отнимет мои детородные возможности, я точно ознаменую это событие фейерверком.

Металлические ворота медленно со скрипом разъехались в стороны. Из институтских глубин выехал грузовичок и, мелко звякая, покатил мимо меня куда-то прочь.

Звякая покатил!

Я, подгоняемый суматошным стуком сердца, домчался до заиндевевшего Вовки и загрузился в салон, приговаривая: «Ну-ну, Вольдемар, давай-ка не филонь». Со второй попытки я вдохнул стартером жизнь в цилиндры друга.

Вовка почихал, покашлял и завелся.

Не тратя на прогрев движка ни секунды – извини, бра­тишка, цейтнот! – я выжал сцепление и, взбивая снежные буранчики из-под колес, бросился в погоню за дряхлым «Зилком».

Грузовик пару верст попетлял по ледяным проселкам, отчаянно юля при этом задом, и в конце концов въехал в какое-то дачное селение. Там он дотащился до неприметного домишка-развалюхи и остано­вился. Водитель с пассажиром выпрыгнули из машины и скрылись за старыми почерневшими воро­тами. Я же притормозил, заприметил домик, развернулся и отъехал метров на двести назад. Светиться на месте будущего пожарища было ни к чему.

Фх. Эх. Уху…

Посидев минут пять и поразмышляв о том, что иногда хвост синей птицы трепыхается над моей головой тоже, я вздохнул и распахнул дверцу. Вручил тело Деду Морозу. Никуда не денешься, надо дело делать. Я открыл багажник, из канистры номер четыре – черная полоска – достал пистолет, сунул в кобуру под левой мышкой и, медленно ступая, направился к хибарке.

Хруп. Хруп… Хруп…

Снежок тихо хрустел под ногами. Я верно и неотвратимо, как крах империализма, приближался к грузовику и ждал, когда же… А вот и дождался. Водитель распахнул пошире ворота, запрыгнул в кабину и завел двигатель. Потом подал чуть вперед, назад и влево, вперед и вправо, полный назад. Машина скрылась во дворе.

Есть!

Я прошел мимо, по ходу движения замечая, как двое не самых крепких парней принялись выгружать из кузова двадцатилитровые бутыли с прозрачной жидкостью. При этом не забывал радоваться, восторгаться, кипеть от счастья! Ура! Нашел-таки место, от которого скоро останется черный круг на белом снегу с десятиметровой воронкой посередине.

Уф!

Прошел я до конца улицы, постоял там минуты две и, заслышав легкий гул мотора, решил возвращаться. Шагов через двадцать мимо меня проехал «Зил» с зажженными фарами. Странно, не заметил, как спустились сумерки. Это было на руку. Пора приступать к активным действиям.

Я отшвырнул воображаемую сигаретку прочь и ровным упругим шагом направился к Вове. Надо достать из багажника содержимое белоголовой канистры и пристроить к хибаре, в которой чего-то там химичили и которую никто не охранял. Смешно.

Стряпают отраву на миллионы и не могут позаботиться о безопасности.

Поравнявшись с воротами, я чуть замедлил шаг, улыбнулся одной шелапутной мыслишке и свернул с намеченного пути. Открыл калитку, в семь шагов одолел дворик и, выбив ногой закрытую на щеколду дверь, смерчем ворвался в провонявшую химией комнатушку. Теперь было дело техники – показать местной тусовке, кто такой Арбалет и с чем их будут кушать.

Не успела оторванная дверь упасть на пол, а я оценил диспозицию. Ударил ногой под колено ближнего паренька-крепыша, стоявшего ко мне спиной, и тут же левым хуком в височную кость ускорил его падение в бок. Первый готов. Номер два оказался высоким, с меня, наверное, и резким. Он даже успел размахнуться. Более того, кулак его проделал половину пути от плеча до моего лица. Половину. Потом траектория поломалась, скомкалась, и кулак вслед за хозяином повалился на пол. Надо успевать реагировать на удары ногой в пах. Кто следующий? За мной не заржавеет. Главное – напор и натиск, и не забыть бы при этом про улыбку. Здесь могут быть дамы. Так, где они? Нетути – три мужичка по углам комнаты и ни одной восторженной зрительницы. Хм. Действовать будем просто, эффективно и доходчиво, без всяких балаганных штучек. Я рванул к самому, на мой взгляд, опасному. Ага, понятно в чем дело. У него сверкнул нож в руке! Сейчас будет больно, оп-па! Я изобразил корпусом движение вправо, влево и перехватил заметавшуюся руку с ножом за запястье. Потом поднял ее вверх и крутанулся вокруг своей оси на триста шестьдесят. Ноженосец с заведенной за спину рукой повалился на пол мордой вперед. Зря я, конечно, такой номер откаблучил. Надо было банальным ударом выбить нож из рук, да по чайнику врезать, и всех делов. А тут время потерял на пируэте. Вон двое в телогрейках к двери ломанули.

– Стоять! – гаркнул я.

Убегающие тут же превратились в лежащих. Повалились с грохотом на пол, закрывая головы руками. Странно. Их еще не бьют.

Я, ужасно довольный собой, оглядел поле брани, раскиданных по плоскостям пятерых ошарашенных задохликов, и понял, что вляпался в такую кучу дерьма – не отмоешься.

Кругом валялись разномастные бутылки, частью пустые, частью наполненные какой-то жид­костью, частью с наклейками «Руская водка», «Водка Столичная», «Привет», частью без наклеек. Некоторые наполненные бутылки были закупорены. Остальные шибали в нос дурным запахом алкоголя. На полу валялись наклейки, винтовые пробки, еще какая-то ерунда. Я подошел к только-что выгруженным двадцатилитровым бутылям и принюхался к запаху, исходившему от них. Кажется, спирт.

Точно, это был спирт.

Значит, привозили его из института грузовиками, смешивали в бадейке с водой, тоскливо журча­щей из краника, и разливали по бутылкам. Получался филиал прославленного завода «Кристалл», о котором никто не знал, не слышал. Слава подпольным помощникам Российской ликеро-водочной промышлен­ности! Только причем здесь я со своим заданием? Ошибка вышла.

Я присел на табурет. Ребятишки, напуганные до полного паралича, стали приходить в себя, шевелиться. Я достал пушку и почесал подбородок.

– Кто здесь главный?

Тишина.

Я встретился взглядом с самым ближним ко мне. Парень лежал на полу с неестественно подогнутой ногой.

– Вывихнул?

– К-кажется.

– Сейчас поломаю.

Капельки пота выступили на его белом лбу.

– А может, тебе яйца отстрелить? – задумчиво продолжил я. Потом помолчал и спросил: – Так кто здесь главный?

Парень кивнул головой на соседа, ничком лежавшего рядом.

– Эй, командир, – позвал я его.

Тот, обуянный мелкой дрожью, поднял лицо.

– Начальник, давай выйдем на минуту делового разговора, – дружелюбно, с лаской в голосе предложил я ему. Потом мирно попросил: – Только ты скажи своим орлятам, чтоб не дергались, тихо-смирно лежали на полу и вели себя как мышки. Идет?

Местный командир кивнул головой, медленно поднялся и медленно вышел из избушки. Я последовал за ним. Теперь начиналось самое тяжелое – задушевный разговор с клиентом. Я подумал с чего начать и глубоко вздохнул, расстроившись. Предстоящей задушевности мог помешать мой акцент, невесть откуда появившийся. Мила накануне все уши прожужжала: “Ты, Сашка, теперь на Регимантаса Адомайтиса стал похож. Так классно! Я всегда любила прибалтийских актеров.” Черт. Не вовремя они отсоединились. Ладно. О геополитике потом поразмышляем. Пора дело делать.

– Как зовут? – спросил я командира местных шинкарей, внимательно его рассмотрев. Широкоплеч и коренаст, но все-равно пацан еще. Не было ему и двадцати. Глазки бегали, ручонки дрожали, и писать, наверное, хотелось.

– С-сергей.

– Понятно. Значит, дела такие, Серега. Я – майор Банионис из пятого отдела ФСБ по Московской области. О чем-нибудь тебе это говорит?

Парень, и так бывший белее мела, начал чуть светиться от страха. Да, вывеска ФСБ ему о чем-то говорила.

– Успокойся. Мой отдел занимается наркотиками. А эта ваша самодеятельность проходит по статье экономических преступлений. УБЭП будет тобой заниматься, если мы сейчас не догово­римся. Понятно?

– Ск-колько? – выдавил из себя подпольный винодел.

– Серый, ты меня не оскорбляй. Лучше попробуй въехать в смысл того, что я сейчас скажу. Мне по плану к Новому году надо накрыть две точки, в которых изготавливают наркоту. Одна у меня есть, на следующей неделе оприходуем. Со второй же проблема. Два дня назад поступил сигнал на вашу хибарку, мол, здесь ребятня гадость всякую химичит, поэтому я и заглянул к вам в гости. Понимаешь, вашим районом я давно интересуюсь. Кое-что нашел, фактики там и прочее. И вот, улавливай мысль, какие-то фраера решили меня пустить по ложному следу – сдали твою хату. Они подумали, что повяжу тебя и успокоюсь. Смекаешь?

– Ну.

– Я-то с самого начала понял, что это пустой прогон. Поэтому приехал один. Был бы со мной спецназ, тут места живого не осталось бы. Потом выясняй без толку, наркотики здесь шлепали или водку разливали. Вы бы точно в один ряд с босыми ножками и закрытыми глазками лежали, подстреленные за сопротивление органам. Чувствуешь, чем пахнет?

– Ну.

Чего это он все время нукает? Не запряг вроде бы. Ладно, заканчиваем ему на уши макароны накручивать. Кажется, клиент созрел, переходим к делу.

– Теперь считай. У меня в запасе до Нового года ровно две недели осталось. На ухарей, подставивших тебя, я за это время не выйду. Остаются два пути: либо взорвать твою хату к чертям со­бачьим, а вас расписать туда-сюда по трафарету, либо ты выводишь меня на этих химиков. Ты местных, наверное, хорошо знаешь. Так что давай, думай, времени минута.

Нижняя челюсть бледного Сережи затряслась мелкой дрожью… Давай, думай, думай… Ага, в глазенках мелькнуло что-то, похожее на проблеск надежды:

– Да не знаю я никого… – заблеял он.

Зря. Что делать?

– …но, может, Миха-толстый поможет.

Молодец!

– Поехали к Михе.

– Можно, я отолью?

– Давай. Только штаны не замочи, деятель.